II. Цензор
ГЛАВА II
Цензор {#цензор .chapter-title}
1. Рука, у которой есть список
Прошлая рука стирала по нужде. Эта стирает нарочно --- и у неё есть список.
Переписчик решал, что переписать, и тем решал, что выживет: его власть была в выборе, чему быть. У следующего посредника власть обратная. Он не выбирает, что сохранить, --- он выбирает, что не пропустить. Не ворота, а шлагбаум. Он стоит на пути сделанного к нам и говорит: вот это --- нельзя. И за его «нельзя» стоит не дефицит пергамента, а воля: так решено, и так будет.
Этого посредника зовут цензор. И у самого знаменитого цензора в истории Запада был буквальный список --- длинный, печатный, переиздаваемый из века в век перечень книг, которые читать запрещено. Назывался он по-латыни: Индекс запрещённых книг.
2. Список длиной в четыре века
Завёл его целое учреждение --- католическая церковь, а не какой-нибудь отдельный самодур. Первое издание вышло в середине XVI века, около 1559 года. И список этот не был разовой выходкой: он переиздавался, разрастался, правился и дожил --- вдумаемся --- до второй половины XX века. Его упразднили только в 1966 году. Без малого четыре столетия одно учреждение держало перечень того, что человеку читать не положено, и обновляло его, как обновляют расписание.
Кто попадал в список? Едва ли не все, кем мы сегодня гордимся. Галилей --- за то, что Земля вертится. Философы, осмелившиеся думать против течения. Учёные, писатели, вольнодумцы; у иных запрещали отдельную книгу, у иных --- всё написанное, под корень. Перечислять можно долго, и от перечня делается смешно и страшно разом: список запрещённого читается как список лучшего, что было написано за эти века.
Заметим работу этой руки. Она не переписывает и не лепит. Она ставит шлагбаум: эта книга до тебя не дойдёт, эту мысль ты не прочтёшь, этого автора для тебя не существует. Цензор --- посредник, который своим решением вырезает целые куски из того, что могло бы до нас дойти. И вырезает не тайно, как монах со скребком, а открыто, с печатью и подписью: запрещено, и вот список.
3. Тот же список под разными флагами
Можно подумать, что список запрещённых книг --- дело давних веков и чужой церкви. Но та же рука работала по всему свету и совсем рядом, на памяти ещё живущих, и работала с размахом, какого старая инквизиция и вообразить не могла. Менялись флаги, языки и лозунги --- жест оставался один.
Начнём с самого зримого. Вечером 10 мая 1933 года на площади в центре Берлина запылал костёр: студенты, маршируя с факелами, бросали в огонь книги «негерманского духа» --- за одну ночь сгорело свыше двадцати пяти тысяч томов. Жгли Фрейда, Томаса Манна, Брехта, Эйнштейна, Маркса, Цвейга --- цвет тогдашней мысли. Жгли и стихи Генриха Гейне, и в этом --- самое жуткое. За век до того, в 1821 году, Гейне написал строку, которая теперь высечена на мемориале на той самой площади: там, где жгут книги, в конце концов начнут жечь и людей. Поэт предсказал собственный костёр и то, что за ним последует. Цензор тут не прятал вырезанное в тихую комнату --- он превратил уничтожение в праздник, в спектакль с факелами и речами. Запрет, гордящийся собой.
Та же рука в те же десятилетия работала и на другом краю света, в Азии, и работала глубоко. Ещё в XVIII веке китайские императоры держали свою литературную инквизицию: карали авторов за «неправильные» сочинения и изымали целые книги. И самое наше тут вот что: когда император Цяньлун собирал грандиозное книжное собрание --- крупнейшее в истории Китая, гордость династии, --- под видом этого собирания шла и чистка. Книги свозили, чтобы заодно изъять опасные; люди боялись сдавать что попало, опасаясь доноса. Одна и та же рука одновременно созидала библиотеку и выскребала из неё неугодное --- слой поверх слоя в чистом виде.
А в наш век эта азиатская рука развернулась с яростью, какой старый Индекс не знал. В 1966 году --- ровно в том году, когда в Риме наконец упразднили четырёхвековой католический список, --- в Китае Мао Цзэдун запустил «культурную революцию», и молодёжные отряды бросились «сметать четыре старости»: старые обычаи, культуру, привычки, мысли. Жгли книги, громили храмы, разоряли могилы --- вплоть до могилы Конфуция. Вдумаемся в это совпадение: в один и тот же год на одном конце света старейшая машина запрета остановилась, а на другом раскрутилась новая, ещё свирепее. Рука не исчезает --- она передаёт эстафету.
И ближе всего к нам работала рука советская. В Советском Союзе цензурой ведало учреждение со скучным канцелярским именем --- Главлит, Главное управление по делам литературы. Имени «цензура» в названии не было, само слово считалось неприличным; но дело было ровно цензурное. Ни одна строка не могла выйти в печать, не пройдя через его руки заранее. К концу 1930-х годов Главлит держал под надзором около семидесяти тысяч библиотек и предварительно просматривал чуть не сорок тысяч названий книг в год --- общим тиражом в сотни миллионов экземпляров. Это уже не монах со скребком и не монах со списком. Это целая фабрика отбора, поставленная над всем, что печатает страна.
А то, что не следовало пропускать, не просто запрещали --- его убирали из виду физически. При библиотеках завели особые закрытые хранилища, спецхраны, куда отправляли изъятое: эмигрантскую литературу, «вредные» книги, издания, где хоть как-то помянуты впавшие в немилость имена. Книга формально существовала --- но взять её с полки было нельзя. Доступ выдавали по рангу: к самому закрытому разряду допускались лишь несколько высших инстанций, прочим доставались хранилища с изъятиями, где и запретного-то была дозволена едва четверть. К концу 1980-х только спецхран главной библиотеки страны держал взаперти около трёхсот тысяч книг и свыше полумиллиона номеров журналов. Триста тысяч книг, которых для обычного читателя как бы не было.
4. Слой, которого нет
Цензор тоже кладёт слой поверх слоя --- но особенный.
Монах положил поверх Архимеда молитву: один текст закрыл собой другой, и нижний, стёртый, мы хотя бы можем потом высветить особым светом. Цензор не кладёт сверху ничего видимого. Его слой --- это пустота на месте вырезанного. Там, где могла быть книга, --- белое пятно, отсутствие, дырка в том, что дошло до нас. И эта дырка коварнее любого слоя. Чужой текст поверх Архимеда мы видим и можем счистить. А как увидишь то, чего нет вовсе?
Сталинская цензура довела этот приём до предела, какого старый Индекс не знал. Мало было запретить книгу --- вычищали само упоминание о человеке. Попал автор в немилость --- и его имя выскребали из чужих книг, из ссылок, из примечаний, будто его и не было на свете. Не просто «эту книгу нельзя» --- а «такого человека не существовало». Это уже не шлагбаум поперёк дороги. Это стёртая с карты дорога, о которой потомок и не узнает, что она была.
5. Шлагбаум снаружи и шлагбаум внутри
И тут открывается то, чего в старом Индексе ещё не было, а в XX веке стало главным. Самый сильный цензор сидит не в учреждении. Он сидит в самом авторе.
Когда запрет висит над головой годами, писатель перестаёт ждать, пока его остановят на входе. Он останавливает себя сам --- заранее, на полуслове, ещё за письменным столом. Не пишет того, что не пропустят. Вычёркивает прежде, чем вычеркнут за него. Это назвали внутренним цензором, и он страшнее внешнего: внешнему можно подсунуть рукопись окольным путём, а от внутреннего не спрячешься, он всегда при тебе. Целое поколение писателей писало «в стол» --- в ящик, без всякой надежды напечатать; а другое поколение и в стол писать перестало, потому что рука опускалась сама.
Литература XX века сама же это и засвидетельствовала. Лучшее свидетельство о цензуре оставил роман, сам ставший её жертвой. В «Мастере и Маргарите» Булгакова есть сцена, которую он знал не понаслышке: Мастер, затравленный критикой за свой роман, в отчаянии сжигает рукопись в печи. Сам Булгаков однажды сжёг первую редакцию этого самого романа --- того, где это сожжение описано. Книга про сожжённую книгу была сожжена своим автором, а потом написана заново и почти тридцать лет пролежала без печати: впервые её напечатали с купюрами уже после смерти автора. Знаменитую фразу о том, что рукописи не горят, придумал человек, на глазах у которого они отлично горели.
6. Уйти в сторонку
Но у задавленного автора был и другой выход. Не сломаться под шлагбаумом и не замолчать, а уйти --- шагнуть в сторону от той сцены, где правит запрет, и петь своё там, куда запрет не дотягивается.
В 1980-е годы в сибирском Омске сидел под негласным запретом музыкант Егор Летов. На большую сцену его не пускали: вместо неё --- квартирные концерты, кассеты, переписанные из рук в руки, разговоры с органами, на время даже принудительная психиатрия. И вот в эти годы он спел: искусство, по его слову, в том, чтобы вовремя уйти в сторонку, в том, чтобы быть посторонним.
Те, кто разбирал его песни, давно расслышали тут перекличку с романом Камю «Посторонний»: посторонний --- это человек, который вышел из общей игры и не притворяется, будто играет по правилам. У Летова уход в сторонку --- не поражение, а позиция. Не «меня заставили молчать», а «я сам выбираю не стоять в вашем строю». Свобода быть против --- даже когда против тебя вся машина.
Так у задавленного автора видны два исхода. Мастер сжигает рукопись и ломается. Посторонний уходит в сторону и голос сохраняет. Один путь ведёт к печке, другой --- на квартирный концерт. И цензор --- причина обоих.
7. Тот, кто верил, что бережёт
И всё же не запишем цензора в чистые исчадия, хотя соблазн велик, --- иначе соврём по-другому.
Тот, кто запрещал, чаще всего верил, что бережёт. Бережёт души от соблазна, общество от смуты, слабых от опасной мысли. Старый церковный список затевался не как злодейство, а как забота --- пусть и забота удушающая. И советский чиновник, вычёркивавший имя, чаще был не садистом, а исполнителем, искренне полагавшим, что ограждает страну от вреда. Это не оправдание: итог --- вычеркнутые из общего достояния гении, поколения в неведении, сожжённые рукописи, и за это с цензуры спрос. Но важно понять механизм, а не просто заклеймить злодея. Цензор --- это посредник, до конца уверенный в своём праве решать за других, что им можно знать. Самое опасное в нём не злоба, а добросовестность: он не ухмыляется, затыкая рот, --- он хмурится с чувством исполненного долга.
8. Дорога дальше
Мы прошли руку, которая стирает нарочно, по списку, по убеждению. Её сила огромна: она вычитает мысль из общего достояния так, что многие и не замечают пропажи, --- а в самом грозном своём изводе стирает и память о том, что мысль вообще была. Её слабость в том, что запрет указывает на запрещённое пальцем, что дорога обтекает шлагбаум сбоку --- в списках от руки, в кассетах из рук в руки, в книге, напечатанной за границей. И что самый сильный её слуга, внутренний цензор, при всей своей власти над автором всё же иногда отпускает: один сожжёт рукопись, другой уйдёт в сторонку и допоёт своё.
А обтекала этот шлагбаум одна лазейка, которая как раз в эти века и открылась по-настоящему. Пока цензор переписывал свой список, явилась машина, способная за неделю наделать книгу тысячами и разослать повсюду, --- и стало нельзя сжечь тираж, разлетевшийся по стране. Но та же машина породила нового посредника. Не того, кто запрещает по убеждению, и не того, кто переписывает по нужде, --- а того, кто решает, что отлить в тысячах копий, потому что это купят, и что не отливать, потому что не купят. Рука, у которой вместо списка --- тираж и кошелёк. И первый её вопрос звучит не «что запретить», а «что окупится».