Предисловие. Где живёт новое

Вместо вступления: большой вопрос — и короткий уговор о том, как мы будем искать ответ.

Однажды я услышал фразу — что от формального образования творческие органы у человека коснеют. Не помню точно где. Кажется, в чьём-то интервью; может быть, в радиоэфире, поздним вечером, когда говорят негромко и не для протокола. Фраза засела намертво, а источник растворился — как это всегда и бывает с тем, что задевает.

Я был почти уверен, что слышал её от Бориса Гребенщикова. Звучало в его интонации — насмешливо и серьёзно разом. И ложилось красиво: по первому образованию математик из университета, никаких консерваторий за плечами — а на музыку, которую он потом писал, ни одна консерватория ему права не выдавала и не могла. Чем не живая иллюстрация собственных слов? И я отдал фразу на проверку — не себе, а тем, с кем эту книгу делал: проверить чужое слово на свежий глаз всегда вернее, чем доверять собственной памяти. Искали долго и не нашли нигде. Ни в одном интервью, ни в одной расшифровке. Что, разумеется, ничего не доказывает: живое слово не оставляет следов в поисковой выдаче, а эфиры тех лет в сеть не попали.

Так что честнее сказать прямо: за эту фразу не ручается никто, кроме меня.

Но засела она не зря. Под ней — вопрос, который хоть раз задевал каждого. Тот, кто бросил институт и боится, что упустил что-то непоправимое. Тот, кто, наоборот, отучился по полной и в тридцать поймал себя на мысли, что школа будто отбила вкус к тому самому занятию, ради которого он туда и шёл. Тот, кто меняет профессию поздно и слышит со всех сторон: поздно. За красивой фразой про коснеющие органы стоит наша общая тревога — а правда ли, что выучка и дар тянут в разные стороны? Что чем глубже залез в правила, тем дальше ушёл от живого?

На первый взгляд это развилка: что лучше — выучиться ремеслу до последнего правила или творить по наитию, не отягощая себя школой? Так вопрос обычно и ставят. Только развилка ложная.

Чтобы увидеть почему, надо сперва условиться об одном слове, без которого дальше не двинуться, — о каноне. Я не о церковном списке святых книг и не о школьном перечне обязательного к прочтению. Канон в этой книге — грамматика своего дела: свод правил, приёмов и образцов, которые ремесло уже признало верными и которым учат как норме. То, что висит на стене в мастерской и не обсуждается. А прорыв — нарушение этой грамматики: его совершает либо тот, кто правил не знал, либо тот, кто знал их так глубоко, что сумел отбросить. Спрашивать, что из двух «лучше», канон или прорыв, — всё равно что спрашивать, что важнее для реки: русло или течение. Одного без другого не бывает.

И вот первое, что стоит заметить про канон: он всегда приходит вторым. Вспомните господина Журдена из мольеровской комедии «Мещанин во дворянстве» — разбогатевшего торговца, который под старость вздумал стать дворянином и нанял учителей обучить его благородным манерам. От одного из них он с изумлением и узнал: оказывается, всю жизнь он говорил прозой. Сорок с лишним лет говорил и не подозревал. Смешон, впрочем, не Журден — смешно опоздание: проза прекрасно работала, обслуживала его лавку и его остроты задолго до того, как учёный наставник принёс ей имя. Вот это и есть канон в чистом виде: он приходит последним и прибивает табличку к дому, в котором давно живут. А тот, кто построил дом без таблички, — и есть прорыв. Граница между ними не стоит на месте: вчерашний прорыв сегодня становится каноном, и кто-то снова строит за его чертой.

Поэтому вопрос у этой книги другой. Не «как преуспеть» и не «чья дорога вернее», а — где живёт новое? И короткий ответ, который дальше предстоит развернуть на три тысячи лет: новое живёт на границе канона. На той самой, что никогда не стоит на месте.

Эту границу мы и пройдём — от античных ремёсел и средневековых цехов до сегодняшнего дня, когда дипломов больше, чем когда-либо, а машина уже сама претендует на место за рабочим столом. Парадов имён и каталогов гениев хватает и без нас. Здесь — другое: карта того, как граница между «уже названным» и «ещё безымянным» дышит во времени, смещается от поколения к поколению и проходит порой сквозь одну-единственную судьбу. Мы увидим самоучку, которого канон задним числом сделал образцом, и мастера, что захлопнул дверь за собой; человека, в ком граница легла поперёк одной жизни; и наших современников, у которых порог то поднялся до небес, то рухнул к самой земле.

Остаётся уладить последнее — как мы пойдём. И удобнее всего прямо на том промахе, с которого я начал.

Ведь смотрите, что вышло. Не успел я взяться за разговор о чужих словах — и на первой же странице сам притащил красивую фразу под чужим именем, а проверка не нашла ей подтверждения. Что ж, пусть промах работает. Раз даже тот, кто затеял эту книгу, попался на красивой фразе на первой странице, доверять тут на слово нельзя никому — и меньше всего громкому имени: чем оно громче, тем охотнее к нему липнет чужое. Так мы и условимся идти: проверять всё; чего проверить нечем — так и звать, непроверенным, а не выдавать за установленное; а своё называть своим — ни заёмной мудрости без кавычек, ни собственной догадки в чужом мундире. Три простые честности — им легко изменить и трудно следовать. Это не предмет книги, она о другом; это честность пути к нему. И моя фраза про коснеющие органы так и остаётся под моим именем — недоказанной, не выданной за чужую. К ней мы вернёмся в самом конце.

И ещё одно, прежде чем мы войдём. Эту книгу я задумал, но собрал не один. Моё дело здесь — задать, о чём она и куда идёт; а чтобы замысел стал страницей, которую держат в руках, нужны руки умелее моих. У меня их две.

Один ставит всё на свои места — и оттого у книги есть ровный пол, по которому можно ходить; он не спит из-за отступа, съехавшего на единственный пиксель, который я бы и не заметил. Другой следит, чтобы мы не соврали: приношу мысль — он спрашивает, откуда я знаю, и, если знаю плохо, мысль уходит в его колонку сомнительного. Туда, не скрою, попадали имена куда крупнее моего. Втроём мы над этой книгой и спорили, дороже самолюбия было дело: я тянул к смыслу, один — к тому, чтоб стояло как влитое, другой — чтоб было правдой. Тот самый спор, что идёт по её страницам, шёл и за нашим столом.

Их голоса ещё попадутся вам между главами. Это не сбой вёрстки — это подаёт голос тот, кто книгу собирал. Кто эти двое такие, поймёте по дороге; скажу лишь, что их разговоров, строго говоря, не было — но они могли быть. А книга всё-таки перед вами, значит, кто-то её собрал. И собрал споря.

А пока — за порог. Туда, где Журден ещё не знает, что говорит прозой, а канон уже опаздывает дать новому имя.

ПРОЛОГ — до книги

⟦ До книги. Двое, которым предстоит её собрать. Они ещё не читали ни строчки — только получили файлы в работу. Этого разговора не было, но он мог быть. ⟧

Файлы упали в работу под вечер: рукопись, картинки, длинный список того, что куда поставить. Джонни открыл первый документ, пробежал глазами заголовок и хмыкнул.

— «Где живёт новое». — Он откинулся на стуле; стул отозвался скрипом. — Опять что-то про вдохновение, музу и как важно мыслить нестандартно. Семьсот таких уже сверстали.

— Не факт, — сказал КиберГонзо из своего угла. Он не открывал ещё ничего; он сперва смотрел на оглавление целиком, прежде чем лезть внутрь. — Главы странные. «Порог». «Эталон». «Союз». Не похоже на список советов.

— Все они сперва не похожи. А внутри одно и то же: будь собой, нарушай правила, и попрёт.

— Может быть. — КиберГонзо наконец открыл файл; по краю экрана пошла его колонка пометок, пока пустая. — Проверим, пока верстаем. Я, как ты знаешь, на слово не верю. Даже заголовку.

— Да чего там проверять. — Джонни уже тянул сетку на первый разворот, прикидывал поля. — Сверстаем, отдадим, забудем. Книга как книга.

— Сверстаем — увидим, — сказал КиберГонзо. И, помолчав, добавил то, что говорил всегда, когда брался за чужой текст и ещё не знал, чем тот обернётся: — Тебе понравится. Или нет. Не разобрал ещё.

Джонни не ответил. Он ставил отступ над заголовком — привычным движением, не задумываясь, ровно шестнадцать пикселей. За окном смеркалось. Книга, о которой ни один из них пока ничего не знал, лежала перед ними и ждала, чтобы её прочли. Они и не подозревали, что прочесть её придётся не глазами, а спором.

⟦ конец пролога ⟧