ПРИЛОЖЕНИЕ. Философия диалога: шестеро об одном барьере

Пояснительный раздел к уровню 4. В основном тексте философы упомянуты по касательной — здесь собрано то, что они говорили о понимании между людьми, чтобы любопытный читатель мог пройти этим коридором отдельно, не утяжеляя им главу.

Странная вещь: люди, которые никогда не сидели за одним столом — кто-то из них умер за полвека до рождения другого, — описывали один и тот же барьер. Каждый со своей стороны, своим словарём, не зная, что говорит о том же самом. Если выложить их рядом, получается не шесть теорий, а один разговор, который вели по частям, через головы и десятилетия. Ниже — попытка усадить их всё-таки за один стол.

Разговор распадается на две темы. Сначала — барьер между мной и другим человеком: четверо философов, поднимающихся по одной лестнице. Потом — барьер внутри одной головы, потому что выяснилось, что и там сидит не один собеседник.

I. Между мной и другим: лестница из четырёх ступеней

Ступень первая. Гадамер — обещание

Ханс-Георг Гадамер придумал образ, который трудно забыть: слияние горизонтов. У каждого из нас есть горизонт — всё, что мы успели прочитать, прожить, понять; граница, за которую наш взгляд пока не достаёт. Когда двое по-настоящему вступают в разговор, их горизонты не остаются на месте. Они сдвигаются навстречу и порождают нечто третье, чего не было ни у одного до встречи.

Это самая оптимистичная нота во всём коридоре. Гадамер обещает: понимание не просто возможно — оно создаёт новое. Не обмен готовыми мыслями, а совместная постройка смысла, которого до разговора не существовало. Если бы лестница кончалась здесь, книга получилась бы короткой и счастливой.

Она не кончается здесь.

Ступень вторая. Бубер — условие

Мартин Бубер добавил то, чего у Гадамера нет: условие. Слияние горизонтов случается не со всяким, к кому ты обращаешься. Всё зависит от того, как ты к нему обращаешься.

Бубер разделил все наши отношения надвое. Есть Я–Ты: я обращаюсь к другому как к целому, как к присутствию, которое отвечает мне в полный рост. И есть Я–Оно: я обращаюсь к другому как к предмету — полезному, изучаемому, управляемому, но предмету. Между этими двумя обращениями нет плавного перехода. Это два разных регистра, и человек всё время соскальзывает из первого во второй, чаще всего не замечая.

Бубер ставит условие к обещанию Гадамера: горизонты сольются только в регистре Я–Ты. В регистре Я–Оно никакого третьего смысла не родится — там один использует, другой используется, и разговора, по сути, нет, сколько бы слов ни прозвучало.

Эта ступень бьёт прямо в тему нашего четвёртого уровня. Когда человек разговаривает с машиной — это какой регистр? Машина отзывается так складно, что тянет обращаться к ней на «Ты». Но за этим «Ты» нет никого, кто мог бы ответить присутствием. Бубер, умерший задолго до первого чат-бота, дал нам точную линейку, чтобы это измерить.

Ступень третья. Левинас — граница

Эмманюэль Левинас взял лестницу и повернул её в неожиданную сторону. Все до него искали, как преодолеть чужесть другого, как достучаться, слиться, понять до конца. Левинас сказал: до конца — не выйдет. И это не беда, а условие.

Другой для Левинаса принципиально непостижим. В нём всегда остаётся то, что не сводится к моим представлениям о нём, не укладывается в мои категории, не становится частью моего горизонта. И именно эта несводимость, эта вечная нехватка полного понимания — основание этики. Я обязан другому ровно потому, что он не я, потому что я не могу его присвоить, дочитать, закрыть.

Это честный потолок всей книги. Левинас проговаривает то, что мы кружим всю дорогу: полного понимания между двумя не бывает, остаток непрозрачности неустраним. Но там, где обыватель видит провал — «мы так и не поняли друг друга до конца», — Левинас видит саму возможность отношения. Если бы я понимал другого насквозь, он был бы вещью. Он человек ровно в той мере, в какой я его до конца не достаю.

Ступень четвёртая. Сартр — цена

Жан-Поль Сартр спускает лестницу на самое дно и называет цену.

У Сартра есть понятие взгляда (le regard). Пока я один, я — свободный поток, который сам себя строит. Но стоит другому посмотреть на меня — и под этим взглядом я застываю, превращаюсь в предмет, в того, кого видят со стороны. Сартр приводит свой знаменитый пример: человек подсматривает в замочную скважину, целиком поглощённый тем, что видит, — и вдруг слышит шаги за спиной. Чужой взгляд застаёт его. В этот миг он перестаёт быть чистым любопытством и становится «подглядывающим» — тем, кого судит другой.

Отсюда самая известная и самая неверно понятая фраза Сартра. В пьесе «За закрытыми дверями» (премьера — Париж, май 1944 года) звучит реплика: «Ад — это другие». Её повторяют как угрюмую мудрость мизантропа: дескать, люди невыносимы, общество — мучение. И это — готовый, лежащий на поверхности пример того самого ложного понимания, о котором вся наша книга. Двадцать лет спустя, в 1964 году, Сартр устало объяснял в интервью, что его всё время понимают наоборот. Он имел в виду условие, а не приговор: если мои отношения с другими искажены, отравлены, дурны — тогда другой и впрямь становится для меня адом. Потому что другие — самое важное, что есть во мне самом, для моего собственного знания о себе. Что бы я ни думал о себе, в это входит суд другого. И если я ставлю себя в полную зависимость от его суда — я в аду.

Вот цена, которую называет Сартр. Чужой взгляд ранит — он отнимает мою свободу, делает меня объектом. Но он же меня и создаёт: без чужого взгляда, без чужого суда у меня нет зеркала, нет «я» вообще. Другой — единственное зеркало, в котором я могу себя увидеть, и это зеркало больно.

Что выходит из четырёх ступеней

Сложите их подряд — получается формула, которую ни один из четверых не произнёс целиком, потому что каждому досталась своя ступень:

Гадамер обещает, что встреча родит новое. Бубер уточняет: только если смотришь на Ты, а не на Оно. Левинас предупреждает: до конца всё равно не поймёшь — и не должен. Сартр добавляет: и всё-таки пойдёшь, потому что без чужого взгляда тебя нет.

Обещание, условие, граница, цена. Четверо незнакомых людей собрали по частям один честный ответ на вопрос, можно ли вообще понять другого. Ответ такой: можно — отчасти, на определённых условиях, никогда до конца, и не бесплатно.

II. Внутри одной головы: там тоже не один

Самое неожиданное в этом коридоре — что барьер понимания обнаруживается не только между людьми, но и внутри одного человека. Когда вы «разговариваете сами с собой», с кем именно вы разговариваете? Похоже, собеседник там всё-таки есть.

Выготский — откуда берётся внутренний голос

Лев Выготский предложил объяснение, которое со временем подтвердилось: внутренняя речь — это интериоризованный внешний диалог. В детстве мы разговариваем вслух, в том числе сами с собой; постепенно эта речь уходит внутрь, сворачивается, теряет звук — но не теряет своей природы. Она остаётся диалогом. Наш внутренний монолог, если присмотреться, прошит чужими голосами: тех, кто нас растил, учил, спорил с нами. Мы носим их в себе и продолжаем разговор, когда вокруг уже никого нет.

Отсюда следует тихое, но важное: думать про себя — это и есть вести диалог. Когда вы проигрываете в голове чужую позицию, спорите с воображаемым оппонентом, репетируете трудный разговор — вы делаете внутри ровно то же, что делается в настоящей беседе. Это не метафора, а механизм.

Бёрн — кто эти голоса

Эрик Бёрн дал внутренним голосам имена за десятилетия до того, как их научились различать приборами. Он описал три состояния, в которых человек может находиться, и каждое оказалось узнаваемым голосом.

Родитель — это голос реальных родителей и наставников, усвоенный целиком, со всеми их «надо» и «нельзя». Тот самый «прошитый чужой голос», о котором говорил Выготский, только названный по имени. Взрослый — это трезвый голос здесь-и-сейчас, который смотрит на положение дел как оно есть. Дитя — наш собственный ранний голос, тот, каким мы были мальчишкой или девчонкой.

Получается небольшая генеалогия внутри одного черепа: реальный родитель снаружи → усвоенный Родитель внутри → и рядом с ним наше собственное Дитя. Разговор с самим собой оказывается разговором поколений в одной голове. И когда мы спорим сами с собой до изнеможения — это нередко наш внутренний Родитель отчитывает наше внутреннее Дитя голосом, который мы когда-то слышали наяву.

Где это ломается — и почему так похоже на барьер между людьми

Самое красивое в этой части — что поломка внутреннего диалога устроена точно так же, как поломка диалога между двумя людьми.

Бёрн заметил: разговор рушится, когда ответ приходит «не из того» состояния. Один обращается ко взрослому в собеседнике, а отвечает ему задетое Дитя или строгий Родитель — и беседа идёт под откос. Ровно то же случается внутри головы: внутренний Родитель набрасывается на внутреннее Дитя, и человек не находит покоя. Барьер между людьми и барьер внутри личности — это одна и та же осечка, проигранная в разном масштабе.

А на дальнем краю этого спектра — то, что психологи изучают всерьёз: при сильном сбое внутренний голос может перестать опознаваться как свой и начать переживаться как чужой. Граница между «я думаю про себя», «я говорю с собой» и «я слышу голос» оказывается не пропастью, а градиентом — вопросом того, кому приписано авторство этой внутренней речи. Что не отменяет реальности тяжёлых состояний, но показывает: механизм у всех нас один, отличается лишь его настройка.

Полная лестница внутреннего голоса

Как и наверху, четверо собирают по частям одно объяснение:

Выготский говорит, как голос попал внутрь — через интериоризацию внешней речи. Бёрн говорит, кто эти голоса — Родитель, Взрослый, Дитя. Современная психология внутренней речи говорит, что это за процесс — диалог, а не монолог, со всем спектром от полезного размышления до переживания чужого голоса. И Сартр, спустившийся к нам с верхней лестницы, говорит, зачем всё это, — потому что и внутри себя мы собраны из чужих взглядов: мой внутренний суд над собой ведётся теми мерками, которые мне дали другие.

III. Зачем эта галерея стоит здесь

Можно спросить: к чему в книге про барьеры понимания — да ещё в той части, где речь зашла о машинах, — целая вереница философов?

Затем, что каждый из шестерых даёт инструмент, которым меряется главный вопрос четвёртого уровня. Когда человек говорит с машиной, обученной на всём, что люди когда-либо написали:

на «Ты» он обращается или на «Оно»? — спрашивает Бубер; сольются ли горизонты, если у одной стороны горизонта нет вовсе? — спрашивает Гадамер; машина имитирует встречу, не имея того, чем встречают, — и где тут левинасовская непостижимость другого, если за гладкой речью никого нет? — спрашивает Левинас; машина обращает на нас «взгляд», от которого мы застываем, сама ничего при этом не переживая, — что это за взгляд без того, кто смотрит? — спрашивает Сартр; и наконец: разговор с машиной на экране — не просто ли это ещё один голос в голове, выведенный наружу, очередной собеседник из тех, кем мы и так населены? — подсказывают Выготский и Бёрн.

Шестеро незнакомых людей, каждый по своей причине и в своё время, оставили нам по точной линейке. Книга всего лишь приложила их к новому предмету, которого никто из шестерых не застал.

Источники этого раздела. Х.-Г. Гадамер, «Истина и метод» (понятие слияния горизонтов). М. Бубер, «Я и Ты» (1923; различение Я–Ты и Я–Оно). Э. Левинас (этика как первая философия; непостижимость Другого) — обзор: Stanford Encyclopedia of Philosophy. Ж.-П. Сартр, «Бытие и ничто» (1943; понятие взгляда) и пьеса «За закрытыми дверями» (премьера 27 мая 1944, Театр Старой голубятни, Париж); авторское разъяснение фразы «ад — это другие» — интервью 1964 года и преамбула к фонозаписи пьесы 1965 года. Л. С. Выготский, «Мышление и речь» (1934). Э. Бёрн, «Игры, в которые играют люди» (1964). Современная психология внутренней речи — работы по диалогической модели внутренней речи (Ч. Фернихоф и коллеги). Все внешние факты сверены; философские положения изложены в общепринятой трактовке.