МОСТ. Ламбушка

— Стоп, — скажет Команданте. — Целый уровень про то, как люди не понимают друг друга на одном языке. Конференции, философы, супруги. А сам-то? Только Бангкок и заграница?

Сам. Было. Причём раньше всего остального — и, если честно, глубже.

Мне было немного лет — столько, что география ещё не делилась на области и районы, а делилась на «дом» и «не дом». Папа давно не видел родню и собрался навестить, а меня взял с собой. Так городской ребёнок впервые в жизни оказался в настоящей северной деревне — из тех, что стоят на берегу Онежского озера, будто выросли из него. Дома, почерневшие от дождя и ветра. Заборы, которые давно устали стоять прямо и договорились с гравитацией о компромиссе. По улице ходит птица — не спеша, по-хозяйски. И в каждом доме — сети. Рыбацкий посёлок: сети здесь висят так же естественно, как в городских квартирах — ковры.

А потом родня заговорила.

— И ты ничего не понял.

В том-то и дело, что нет. Я понял примерно половину — и эта половина всё испортила. Если бы они говорили по-фински или по-карельски, ребёнок записал бы их в иностранцы и успокоился. Но они говорили по-русски. Слова были знакомые — только звучали не так, тянулись не в тех местах, где им положено. А между знакомыми — вспыхивали существа из другого мира. Лесное озеро у них называлось ламбушкой. Лес — корбой. Когда я расшумелся, мне сказали, что я «разбурадился», — и я затих, пытаясь понять, что со мной только что произошло.

Больше всего это было похоже на спектакль. Взрослые играют в смешную игру: говорят почти по-нашему, с интересными интонациями, с выражениями, которых не бывает, — и не смеются. Я ждал, когда они выйдут из ролей. Они не выходили.

— Знаешь, что ты сейчас описал? «Сяпала Калуша по напушке и увазила бутявку».

Именно. Только Петрушевскую с её пуськами бятыми я прочту через много лет — и узна́ю это ощущение мгновенно, как узнают запах из детства. Грамматика родная, скелет родной, а плоть чужая. Смысл вот-вот соберётся — и не собирается. Ты стоишь у самой двери, слышишь всё до последнего звука — и не можешь войти.

Ко мне обращались. Что-то ласковое, домашнее — какие-то слова в мой адрес, которых я так и не расшифровал. Ни тогда, ни потом. Но вот что странно: их смысл до меня дошёл. Не через словарь — мимо него. По тому, как сажали за стол. Как смотрели. Как весь этот дом, пахнущий сетями и озером, без единого понятного слова объяснил мне, что я здесь свой — дальний, городской, непонятно чей мальчик, а всё равно свой.

Слова я узнавал — и не понимал. А это — понял без слов.

— То есть за одну поездку — оба фокуса сразу. Знакомые слова без понимания и понимание без слов.

Да. Ребёнком я, конечно, так это не формулировал. Я просто уехал с ощущением недосмотренного спектакля. Чем всё закончилось — не помню: мы пробыли недолго, а память в этом возрасте хранит не сюжеты, а картинки. Сети. Птицу на дороге. Ламбушку — слово, не озеро.

Я бы съездил туда снова. Постоял бы у той двери ещё раз — теперь-то, со взрослым ухом, со словарями, я бы её, пожалуй, открыл. Только я не знаю, живы ли те, кто за ней говорил.

Некоторые коды так и остаются невзломанными — просто однажды становится некому их произнести.

На дне этой книги с нами заговорит машина. Гладко, знакомыми словами, без единой корбы. Всё будет слышно до последнего звука.

Вопрос — та ли это дверь.

Аппарат / источник микроцитаты.

«Сяпала Калуша по напушке и увазила бутявку» — начальная строка из цикла лингвистических сказочек Людмилы Стефановны Петрушевской «Пуськи бятые». Впервые опубликованы в конце 1980-х в периодике; сборник: Петрушевская Л. С. «Пуськи бятые». — М.: Вагриус, 2003. Также вошло в: Петрушевская Л. С. «Дикие животные сказки. Морские помойные рассказы. Пуськи бятые». — М.: Эксмо, 2008.

Приём «языковой абсурд с сохранённым скелетом русской грамматики» — стилистическое родство с академической демонстрацией Л. В. Щербы («Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокрёнка», 1928) и через неё восходит к Кэрроллу («Jabberwocky», 1871).

Аппарат / карельская лексика.

Ламбушка (уменьшительное от ламба) — небольшое лесное озеро, характерное для карельского и северо-русского ландшафта; финно-угорское заимствование, ср. финск. lampi, карельск. lambi.

Корба — глухой сырой еловый лес, чаще с валежником и мхами; финно-угорское заимствование, ср. карельск. korpi.

Разбурадился — расшумелся, разошёлся; северо-русский диалектизм.

География: Ялгуба — деревня в Прионежском районе Республики Карелия, на восточном берегу Онежского озера, к северу от Петрозаводска. Говоры окающие, севернорусская группа с сильным финно-угорским субстратом.