ИНТЕРМЕДИЯ. Шестьдесят километров доверия

Эта история тянет на отдельную главу. А расскажи честно, со всеми подробностями, — на целую книгу. Поэтому — коротко. Насколько эта история вообще позволяет, а позволяет она скверно.

Нас было шестеро — три семейные пары. Север Занзибара, посёлок Нунгви. Собрались через пролив на материк, в большой заповедник, смотреть зверей.

— Смотреть зверей. Ну-ну.

С гидом сговорились честь по чести — прекрасный английский, всё до мелочей. Сколько плыть? Часа два. Шестьдесят километров, лодка идёт тридцать, делим — два.

— И ты, инженер, купился на «делим — два»?

А что не так, арифметика сошлась. Мы не сухопутные простаки — люди Ладоги и Балтики, сами под мотором ходим, знаем: задует — держись бухты, на открытой воде перевернёт. Воду мы уважали. Только, как выяснилось, не ту.

К берегу подали пластиковую лодчонку — из тех, на каких детей вдоль бережка катают. Сели спокойно: ясно же, перевозчик, добросит до большого катера, а уж на нём — через пролив. Полчаса ждём. Катера нет. И доходит: вот эта мыльница — оно и есть. На ней — шестьдесят километров открытым морем.

— А капитаны? Морские волки, седые бороды?

Двое местных в шортах, без футболок, в кепочках. Мы их и за капитанов не приняли — обычные рыбаки, подрабатывают извозом к большому катеру. В голову не пришло, что эти двое сами потащат туристов через пролив.

— А они потащили.

Потащили. И держались так спокойно, что мы размякли, — спокойного человека мы всегда читаем как знающего. По-английски — ни слова. Кто из двоих главный, мы тоже не поняли: рулили попеременно, орали друг на друга одинаково.

— Погоди, а бумаги? Права, лицензия?

Ох, не трави душу. Подозреваю, никаких бумаг на выход в море у них не водилось. Доказать не берусь — я турист, а не морская инспекция. Но нюхом чую.

А ещё была Оля. Оля панически боялась открытой воды — не ойкала кокетливо, а боялась всем телом. Чуть качнёт — Оля сползала со скамейки на дно и вцеплялась обеими руками в ноги соседа. Ноги были мои.

— То есть ты знакомился с океаном, а Оля — с твоими голенями.

Примерно. А посреди пролива выясняется: капитаны не знают дороги.

— Местные — и не знают своей воды?

Своей — у берега. Они катали туристов вдоль кромки, где земля под боком. А через открытый пролив шли, похоже, впервые.

— Тогда какого лешего взялись?

Есть версия, и она мне нравится. В той деревне на материке у них было дельце — к родне заглянуть, кокосов набрать. И они смекнули: свезём туристов, заодно дорожку разведаем. Мы были не пассажиры. Мы были попутный груз к кокосам.

— А навигация?

Отдельная песня. У капитанов были телефоны — навигатор, связь, всё, чем нынче заменили умение глядеть на воду. И ровно там, где заплутали, телефоны сдохли разом. Ни сети, ни навигатора. Стрелочка погасла.

Когда-то по этому морю ходили без приборов — под парусом, по солнцу, по волне. Целое ремесло. Наши капитаны его уже не знали: зачем, есть телефон. Телефон замолчал — и не осталось ничего. Старого чутья нет, новый прибор сдох, компаса отродясь не бывало. Дыра между двумя веками шириной в шестьдесят километров воды. А в дыре — мыльница, шестеро туристов, двое кокосоводов и Оля на моих ногах.

— И что делал ты?

Считал. У меня в такие минуты не паника, а арифметика. Сколько воды, на сколько хватит. Сколько бензина, если дрейфовать. Что делать, если черпнём бортом. Считал тихо — чтобы Оля не слышала итогов.

— Скрывали?

Не сговариваясь, приглушали при ней разговор. Тоже ведь поломка понимания — только из милосердия. Самый добрый перевод с правды на ложь: «Всё отлично, скоро приплывём».

— И кто вытащил? Только не телефон.

Не телефон. Человек без телефона и без мотора. Навстречу — парусная долблёнка с балансирами, латаный парус, а в ней рыбак, что бил на рифе осьминогов да ракушку. Он воду знал не по карте — телом. Показал, куда грести.

— Спаситель.

Он самый. И он сегодня ещё вернётся.

Дошли до парка. Ногами по саванне мы, к слову, не ходили — катали на джипах, звери сами подходили к машине. Жирафа с антилопой я разглядел так близко, что впору здороваться. Хищников — издалека, оно и к лучшему. А пока катались и любовались — пришёл прилив.

Возвращаемся к берегу — лодки нет. Вон она, на якоре метрах в двухстах, а между нами и ею вода да злая волна. Вплавь никак. Капитан попробовал — и тот не доплыл.

— Застряли.

Застряли. Капитан два часа в одиночку добирался до лодки, а мы, шестеро мокрых интеллигентов, стояли на песке и смотрели на неё ровно с тем же лицом, с каким час назад смотрели из джипа на льва.

— …издалека.

Издалека. Только теперь смотрели на нас. Место пустое, при парке отельчик, вечером делать нечего — а тут заезжие устроили представление. На берег высыпали все: постояльцы, местные, повара. Расселись, как в театре. Клянусь, и ставки делали — уплывём сегодня или заночуем. Мы приехали смотреть зверей — и сами стали зверями, на которых глазеет весь берег.

— Поменялись местами.

Начисто. А внутри шестёрки кипела демократия. Одни — плюнуть, взять такси, ехать в город, завтра лететь самолётом, как люди. Другие — заночевать в деревне. А третьи — и я среди них — рассуждали: раз привезли, то и увезут; тем более теперь-то капитаны дорогу знают.

— Логика человека, который лезет в ту же лодку второй раз.

Ту самую. Вытащил нас снова он — рыбак с долблёнкой. Довёз нашего капитана до лодки, потому что своим ходом тот не мог. Дважды за день нас спас человек, у которого всех технологий — парус да знание воды. Сперва вывел из пролива, где сдохли смартфоны. Потом достал лодку, до которой не дотянулись ни мотор, ни прилив.

— А капитаны?

О, а вот тут занятно. Когда пристали к родному берегу, я по ним понял: они за нас боялись. Понял по радости — так радуются не те, кто был уверен, а те, кто сам не чаял добраться. Пока разбирали вещи, ворчали на диалекте — я разобрал только «туриста… туриста… сафари… сафари…». А всё недовольство стёрло разом, как корова языком, одно: чаевые. Единственный язык, что у нас с ними за весь день сошёлся идеально, — деньги.

— Слова не работали, а купюра работала.

Безотказно. Ворчание на диалекте — тайна за семью печатями, а сложенная бумажка понятна на всех широтах.

— Ты к ним, я смотрю, подобрел.

Подобрел. Я потом влез в их шкуру. Двум парням наконец доверили большое дело — отвезти туристов. И по пути своё — родня, кокосы. Подвернулась группка, которую можно быстро смотать туда-обратно. Шестьдесят на тридцать — два часа: они посчитали ровно как мы. Та же формула, та же дырка. А как потеряли берег — вот тогда, думаю, и вспомнили, что за пассажиров отвечает капитан. И, может, только тут сами задумались, кто же из них двоих капитан.

— Стоп. Так они же вас довезли. В чём провал?

О, вот и ты угодил в ту яму, куда я под вечер. Прощаясь, смотритель парка обронил очень вежливо: судя по всему, у вас опытные капитаны, раз довезли. Вы, говорит, первые на моей памяти, кто добрался к нам с Занзибара на этакой лодке.

— …и ты понял, что тебе сказали.

Понял, с задержкой. Что вы выжили не потому, что всё шло хорошо, а вопреки тому, что всё шло скверно. Ваши «опытные капитаны» — везение, а не мастерство. И красивый договор, посчитанный на берегу, к спасению не имел отношения.

— Потому что…

Потому что язык перерубили в самом начале. Я договаривался с гидом. Гид понял идеально. А поплыли мы с теми, с кем ни единого общего слова, — и что им гид передал, не знает никто. Я говорил с одним, а в море вышел с другими. Вся передача оборвалась посередине — как в детской игре с шёпотом на ухо, где до последнего фраза доходит вывернутой наизнанку.

— А капитаны хоть что-то понимали? Или дурака валяли?

Не знаю — и само незнание красноречиво. Я ловил, как они переглядываются — быстро, краем глаза, ровно там, где понимать были не должны. Суть-то улавливали. А делали вид, что нет. Непонимание — штука удобная: пока ты «не понимаешь», с тебя и спроса нет — ни за дорогу, ни за кокосы. За языковой барьер можно не только спотыкаться. За ним можно спрятаться.

— Ну так и в чём мораль, о мудрейший?

Мораль? Договорился с тем, кто тебя прекрасно понял, — не договорился ещё ни о чём. Ты всего лишь нашёл человека, который останется махать тебе платочком с пирса, пока ты уплываешь в открытое море с двумя кокосоводами и Олей на ногах.

— …то есть смотритель одной фразой сказал тебе то, что ты мне втолковываешь целую главу.

Потому и предупреждал в самом начале. Эту историю невозможно рассказать коротко.