ВХОД. Рыбка, которой не хватило

Жил-был писатель Дуглас Адамс, и он придумал самое полезное существо во вселенной. Называлось оно вавилонская рыбка — маленькая, жёлтая, вроде пиявки, и засовывать её полагалось в ухо. Рыбка питалась чужими словами, а взамен, прямо тебе в мозг, выдавала перевод. Сунул рыбку — и понимаешь любое наречие галактики, от вогонской поэзии до жалоб бортового компьютера. Универсальный переводчик размером с мизинец. Мечта.

Адамс, человек ехидный, тут же сделал из своей рыбки логический вывод, от которого хочется поёжиться. Устранив языковой барьер начисто, рыбка — цитирую почти дословно — вызвала больше кровопролитных войн, чем что-либо ещё в истории мироздания. Раньше люди не понимали друг друга и потому на всякий случай держались на расстоянии. А теперь поняли — дословно, до запятой, без потерь при передаче — и наконец-то выяснили, что именно сосед о них думает.

— Вот это, — оживляется Команданте, — я понимаю, начало. Сразу видно, чем кончится. Перевели всё идеально — и поубивали друг друга. Можно дальше не писать, мысль ясна.

Мысль не ясна. Мысль только начинается. Но за нетерпение спасибо — оно нам пригодится, ты будешь дёргать меня за рукав всю дорогу, и правильно сделаешь.

Потому что Адамс, шутки ради, наступил на самую больную точку всей этой книги. Мы привыкли считать, что непонимание — это про слова. Не знаешь языка — не понял; выучил язык — понял; будет на свете идеальный переводчик — настанет всеобщее понимание, лев ляжет с ягнёнком, и спор останется только о том, чья очередь мыть посуду.

А рыбка намекает: нет. Не настанет. Перевод и понимание — это, оказывается, две разные вещи, и между ними лежит расстояние, на котором умещается вся человеческая история — со всеми её войнами, разводами, сорванными сделками и тихими семейными ужинами, где двое молчат на одном прекрасном родном языке, не понимая друг друга ни на грош.

— Подожди. Ты сейчас замахнулся на всё человечество разом. Это нечестно. Дай хоть один пример, а не лозунг.

Дам. Дам даже больше — дам целую лестницу примеров, и мы по ней спустимся, ступенька за ступенькой, всё глубже. Но сперва — про башню.

Есть один очень старый сюжет, древнее Адамса лет на пару тысяч. Люди задумали построить башню до неба. И, что важно, у них всё для этого было: руки, кирпич, дерзость — и один общий язык на всех. Понимали друг друга с полуслова. А дальше, по легенде, вмешалась высшая сила, которая сочла затею наглой, и наказание выбрала с большим вкусом. Не молния, не потоп, не огонь с небес. Языки. Просто сделала так, что строители перестали понимать друг друга, — и стройка встала сама собой. Башня осыпалась не от удара, а от того, что прораб попросил кирпич, а ему принесли обед.

Так в нашу культуру и въелось намертво: смешение языков — это проклятие, кара, корень всех бед. Был один язык — был рай и башня до неба; стало много языков — пошли распри и руины. И вывод напрашивается до того гладкий, что мы его проглатываем не жуя: вся беда от языкового барьера. Уберём барьер — вернём рай.

— Логично же. Что не так?

А не так — всё. И это, если хочешь, главная подлость, которую я тебе приготовил на входе.

Смотри. Башня рухнула не потому, что у людей стало много языков. Рухнула она потому, что люди вдруг перестали понимать друг друга. А это, мы только что условились, — совсем, совсем не одно и то же.

Легенда подсунула нам подмену, и мы её схватили: свалила всё на слова. На разные наречия, на отсутствие общего словаря — то есть ровно на то, что чинится вавилонской рыбкой. Сунул рыбку каждому строителю — и достраивай свою башню на здоровье. Так ведь?

Так не выйдет. Потому что — и вот теперь начинается книга — даже когда язык один на всех, понимание берётся неоткуда и пропадает в никуда. Рыбка переводит слова. А рушится всё не на словах.

— Допустим, ты меня заинтриговал. Но я тебя знаю: сейчас будет на двести страниц теории про коммуникацию, со схемами и стрелочками.

Не будет. Стрелочки я сдал в приложение, там им и место. А здесь мы пойдём иначе — вниз. Эта книга устроена как лестница, и каждая ступенька — это вопрос «между кем», заданный всё ближе к кости.

Начнём наверху, где барьер виден невооружённым глазом и всем удобно на него кивать: между культурами. Чужая страна, чужой обычай, два народа смотрят друг на друга и не сходятся — тут, казалось бы, всё понятно, виноват языковой барьер, зовите рыбку. Спустимся ступенькой ниже: между профессиями. Тут уже язык вроде общий — а инженер с врачом, юрист с программистом умудряются не понять друг друга так, что иногда падают спутники. Ещё ниже — самое тесное и самое жуткое: двое на одном родном языке. Муж и жена. Старые друзья. Люди, у которых каждое слово общее, — а понимания нет, и рыбка тут бессильна, ей нечего переводить, слова-то и так одни.

А на самом дне — последняя ступенька, на которую человечество ступило только что, и под ней пусто. Разговор человека с машиной. С той самой, которая теперь отвечает так гладко, так понятно, так похоже на нас, что вопрос «а понимаем ли мы вообще друг друга» впервые в истории задаётся всерьёз — и без готового ответа.

— И на каждой ступеньке, дай угадаю, всё та же твоя мысль: перевод есть, понимания нет.

Та же. Но всякий раз — другим боком. Потому что провалов этих, если присмотреться, четыре разных сорта, и они прошивают всю лестницу насквозь, сверху донизу. Перевели точно — а не поняли. Заспорили насмерть — об одном и том же, просто разными словами. Радостно согласились — и каждый о своём. И самое подлое: подделали понимание так чисто, что комар носа не подточит, — а внутри пусто.

— Звучит так, будто понять другого человека вообще невозможно.

Возможно. Иначе не было бы и книги — да и нас с тобой, заметь, тоже. Просто понимание — это не то, что включается переводом. Это отдельная, штучная, тяжёлая работа, и делается она не словами и не вопреки им. Вот про неё и поговорим — спускаясь, ступенька за ступенькой, до самого дна.

Рыбку можешь вынуть. Там, куда мы идём, она не ловит.