Глава 4. Город из людей

I

«Кто более всего решает в тебе, о город». Зека Афонсу, «Grândola, vila morena», 1971 (как формула)

Лондонский пригород Бромли в графстве Кент в начале 1902 года. Двухэтажный кирпичный дом, сад с яблонями, кабинет на втором этаже. Здесь живёт пожилой человек, на шестидесятом году, бывший русский князь, бывший географ и член Императорского Русского географического общества, бывший узник Петропавловской крепости и Дома предварительного заключения, ныне политический эмигрант. В этом году выходит его книга — «Mutual Aid: A Factor of Evolution». Дата выпуска у Уильяма Хейнеманна в Лондоне — октябрь. Жанр — научная монография по биологии и социальной антропологии, основанная на серии статей, выходивших с 1890 по 1896 год в журнале The Nineteenth Century.

Книга невелика, чуть больше трёхсот страниц. Её основной тезис: помимо борьбы за существование, описанной Дарвином, в живой природе постоянно работает другой фактор — взаимная помощь. Кооперация между муравьями в муравейнике, между волками в стае, между гусями в перелёте, между крестьянами в средневековой деревне, между ремесленниками в гильдии, между рабочими в современном профсоюзе — это не отклонение от естественного закона, а сам закон. Кропоткин полемизирует с Томасом Гёксли, который в 1888 году опубликовал в том же Nineteenth Century статью «The Struggle for Existence in Human Society» — манифест социал-дарвинизма, утверждавший, что природа есть «гладиаторское шоу», в котором выживает сильнейший, и человеческое общество должно следовать тому же закону.

Кропоткин возражает не идеологически, а эмпирически. Он показывает на материале своих сибирских и манчжурских экспедиций 1860-х годов, на этнографии бушменов и эскимосов, на истории средневековых вольных городов, на современных ему профсоюзах и обществах взаимного страхования: природа кооперативна не меньше, чем конкурентна. Кооперация — не утопия. Это наблюдаемая константа.

В то же самое время — буквально в те же месяцы — другой русский эмигрант, моложе Кропоткина почти на тридцать лет, живёт в Мюнхене. Район Швабинг, трёхкомнатная съёмная квартира, в которой они с женой Надеждой Крупской работают под фальшивыми документами, скрываясь от баварской полиции. Его зовут Владимир Ульянов, литературный псевдоним — Н. Ленин. С мая 1901-го по апрель 1902 года он редактирует здесь газету «Искра», тираж которой контрабандой переправляется в Россию. И в феврале 1902 года заканчивает книгу. Её название — «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения». В марте она выходит из печати у Дитца в Штутгарте — официального издательства германской социал-демократии. Объявление о публикации напечатано в «Искре» № 18 от 10 марта.

В книге Ленина содержится программа, которая определит ход XX века не меньше, чем «Манифест коммунистической партии» определил его XIX. Главный тезис — рабочий класс сам по себе не способен выработать революционное сознание; ему по силам только тред-юнионизм, борьба за зарплату и условия труда. Социалистическое сознание должно быть внесено в рабочий класс извне — партией нового типа. Партия — это не профсоюз, не массовое движение, не дискуссионный клуб. Это узкая организация профессиональных революционеров, построенная по принципу строжайшей централизации. В условиях полицейского государства, говорит Ленин, иначе невозможно. Каждый член партии должен быть готов выполнять задание сверху, не обсуждая его. Демократия — внутри узкого ядра; вовне — дисциплина.

Через год, на II съезде РСДРП в Лондоне в 1903 году, эта программа расколет партию пополам. Большевиков и меньшевиков. Через пятнадцать лет — даст основание Октябрьскому перевороту. Через тридцать пять — Большому террору. Через девяносто — выкипанию советского проекта в августе 1991-го.

Два эмигранта. Один год. Две книги с почти одинаковым весом в истории. Одна называется «Взаимная помощь как фактор эволюции». Другая — «Что делать?». Они оба о том, как должно быть устроено будущее общество. Но они исходят из противоположных предпосылок.

Кропоткин говорит: будущее уже есть. Оно работает. Посмотрите в муравейник. Посмотрите в средневековый цех. Посмотрите в современный профсоюз. Посмотрите в швейцарскую коммуну. Кооперация — не цель, к которой нужно идти; это повседневная практика, которую государство искусственно подавляет, и которую нужно перестать подавлять.

Ленин говорит: будущее нужно построить. Сами по себе люди до него не дойдут. Их нужно вести. Партия — это инженер, рабочий класс — материал, история — стройплощадка. Без партии всё рассыпется в стихию.

Это та же развилка, что прошла через первую главу нашей книги. Образ или проект. Только теперь она перенесена с архитектуры на политику. Кропоткин работает с образом — открытым, наблюдаемым, не предписывающим шага. Ленин работает с проектом — закрытым, чётким, расписанным до партийной ячейки.

И эта развилка — несущий нерв главы, которую вы читаете.

II

«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Маркс и Энгельс, «Манифест коммунистической партии», февраль 1848

Чтобы понять, откуда вообще взялся ленинский проект, нужно отойти на полвека назад. К другому эмигрантскому городу — Лондону — и к другому документу, написанному двумя другими немецкими эмигрантами.

Февраль 1848 года. В типографии Бургхарда на Ливерпуль-стрит в лондонском Сити выходит из печати брошюра в двадцать три страницы. Тираж — несколько сотен экземпляров. Автор обозначен как «Союз коммунистов» — небольшая организация немецких эмигрантов, проведшая свой второй конгресс в Лондоне в декабре 1847 года. Реально текст написали два человека: двадцатидевятилетний Карл Маркс и двадцатисемилетний Фридрих Энгельс. Заказ — изложить программу союза.

Они написали больше, чем программу. Они написали жанр.

«Манифест коммунистической партии» — это не научный трактат и не философское эссе. Это документ нового типа: короткий, лозунговый, рассчитанный на массовое распространение, открывающийся театральным жестом («Призрак бродит по Европе»), закрывающийся призывом («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»), внутри — историческая схема в три акта (буржуазия победила феодализм, пролетариат победит буржуазию, классовое общество исчезнет), и в середине — десять конкретных пунктов, что именно надо сделать. Отмена частной собственности на землю. Высокий прогрессивный налог. Отмена права наследования. Конфискация имущества эмигрантов и мятежников. Централизация кредита в руках государства. Централизация транспорта в руках государства. Увеличение числа государственных фабрик. Одинаковая обязанность труда для всех, организация промышленных армий. Соединение земледелия с промышленностью. Общественное и бесплатное воспитание всех детей.

Десять пунктов — каждый из них предписывает шаг. Это не образ. Это программа.

Через несколько месяцев после публикации в Европе вспыхнут революции 1848 года — Париж, Берлин, Вена, Прага, Будапешт. Манифест не сыграет в них прямой роли: тираж его слишком мал, известность ограничена кружком эмигрантов. Но через двадцать лет, когда выйдет первый том «Капитала» (1867), и ещё через тридцать, когда в Германии возникнет массовая социал-демократическая партия, манифест 1848 года станет основополагающим документом международного социализма. К началу XX века его читают в Берлине, Париже, Цюрихе, Брюсселе, Турине, Нью-Йорке, Чикаго, Токио, Шанхае. И в Мюнхене — где Ленин в 1901 году пишет своё «Что делать?», явно держа в голове ритм и жанр манифеста.

Здесь важно остановиться и сказать одну вещь, которую обычно не говорят, а напрасно.

Маркс не был кампанеллой XIX века. Он не написал утопии. В «Капитале» нет описания, как должно выглядеть коммунистическое общество. Маркс презирал утопический социализм — Оуэна, Фурье, Сен-Симона — именно за то, что они рисовали готовые картинки будущего, фаланстеры с расписанием обязанностей, как у Кампанеллы и Чернышевского. Маркс хотел дать другое — научный анализ капитализма как формации, которая по своей внутренней логике движется к кризису и снимает себя в следующей формации. Никаких чертежей этой следующей формации он не давал. На вопросы вроде «а как именно будет устроен труд при коммунизме?» он отказывался отвечать как от ненаучных.

Но жанр, который Маркс с Энгельсом создали в 1848 году, оказался утопическим в полном смысле слова. Манифест — это короткий императивный документ, объясняющий, что будет, почему будет, и что для этого надо сделать. В этом жанре в XX веке будут написаны десятки текстов: ленинское «Что делать?», программы Коминтерна, маоистская «Красная книжица», «Партизанская война» Че Гевары, программные документы Гонсало и «Сендеро Луминосо», в конце концов — и манифесты противоположного спектра, от итальянских фашистов до тэтчеристов. Манифест как жанр пережил коммунизм.

И когда в начале XX века наследники Маркса берутся за политическую практику, они работают именно с жанром манифеста, а не с осторожностью «Капитала». Ленин — с лозунговостью. Сталин — с упрощением до невозможности. Мао — с лубочной агитацией. Пол Пот — с приведением к нулю всех нюансов. Чем дальше от Лондона 1867-го, тем плотнее проект и тем плотнее насилие, необходимое для его осуществления.

И здесь — точное место, где сбывается прогноз Бакунина из второй главы. Бакунин в 1873 году не сказал «социалистическая революция — это плохо, потому что я против Маркса». Он сказал технически точно: если попытаться организовать классовое освобождение через партию, захватывающую государство, то у новой власти будет идеологическая легитимность, какой не было ни у одной монархии, и поэтому её насилие будет более жестоким, чем монархическое. Бакунин не дожил до 1917 года — он умер в Швейцарии в 1876-м. Но в 1937-м, в подвалах НКВД, его слова исполнились с пугающей точностью: на стенах сохранились следы крови старых большевиков, осуждённых их же товарищами по той же идеологии.

Маркс мечтал отменить эксплуатацию. Ленин — построить партию, которая сделает это технически возможным. Сталин — реализовать партию до предела её возможностей. Конец цепочки — Магадан, Колыма, шарашка, спецпереселенцы, расстрельные тройки, Восточно-сибирский лагерь, кулацкая ссылка, Ленинградское дело, дело врачей. Не отклонение от плана. Логическое его продолжение.

Это первая половина нашей главы — короткое описание того, как из самой блестящей социальной теории XIX века был извлечён проект, повторивший все основные ошибки Кампанеллы из главы первой, только в индустриальном масштабе. Дальше будет вторая половина — о людях, которые с самого начала видели другой путь, и о том, что с ними случилось.

III

«Общительность — такой же закон природы, как и взаимная борьба». Пётр Кропоткин, «Взаимная помощь как фактор эволюции», глава I, Nineteenth Century, 1890; отдельной книгой — Лондон, 1902; русское издание — СПб, 1907

Пётр Алексеевич Кропоткин родился в Москве в 1842 году в семье князя из рода Рюриковичей, владевшего поместьями в Калужской и Рязанской губерниях и одной тысячью двумястами крепостных. Получил привилегированное образование в Пажеском корпусе — элитной школе при императорском дворе, готовившей офицеров для гвардии и придворную свиту. Окончил Пажеский корпус первым в выпуске 1862 года, что давало право выбора места службы. Все вокруг ожидали, что юный князь, обладающий блестящими способностями к математике и наукам, выберет гвардию или Министерство иностранных дел. Он выбрал Амурское казачье войско.

Это был жест. Не аристократический жест разочарованного юноши, желающего экзотики, а сознательный выбор. Кропоткин уже тогда хотел стать географом в полном дореволюционном смысле слова — учёным, идущим в неисследованные земли. Восточная Сибирь в 1862 году была одной из последних белых пятен на карте Российской империи. Он провёл там пять лет, с 1862 по 1867 год, в экспедициях по Манчжурии, верховьям Амура, по Сунгари, по Лене, по Витиму. Его географические открытия — в частности, описание орографии Восточной Сибири — до сих пор остаются классикой. В 1867 году он подал в отставку из армии и переехал в Петербург, где поступил на физико-математический факультет университета и одновременно работал в Императорском Русском географическом обществе.

И вот здесь — в эти годы, между Сибирью и Петербургом — с ним произошло то, что определит всю его дальнейшую жизнь.

В своих экспедициях он наблюдал две вещи. Первая — крайнюю суровость борьбы за существование. Сибирская природа уничтожает огромные массы животных; на одного выжившего волка приходятся десятки погибших в первую же зиму. Вторая — что внутри одного вида ожесточённой конкуренции, описанной Дарвином и Гёксли, он почти не находил. Зато находил постоянное взаимодействие. Олени собираются в стада не от страха, а потому, что в стаде безопаснее. Волки охотятся группами, и в группе у каждого своя функция. Бобры строят плотины коллективно. Гуси летят клином, периодически меняя ведущего. Сурки выставляют часовых. Это — кооперация. И она не редкое исключение, а ежедневная фактура жизни.

Кропоткин начал собирать наблюдения. В Сибири, у местных крестьян и казаков — каждое село имело сеть взаимной помощи, без которой выжить невозможно. В Манчжурии, у эвенков и якутов — обширнейшая система родовых обязательств, регулирующих рыбную ловлю, охоту, кочёвку. В Петербурге, в библиотеках Географического общества — он начал читать этнографию бушменов, эскимосов, австралийских аборигенов. И увидел, что они все организованы по той же логике.

Между тем, в науке его эпохи господствовал социал-дарвинизм. Герберт Спенсер, Томас Гёксли, Уильям Грэм Самнер в США — все они утверждали, что природа есть постоянная борьба, и человек должен честно признать это, а не маскировать сентиментальными мифами о братстве. Социал-дарвинизм был интеллектуальным фоном эпохи империализма, евгеники, колониальной экспансии. Если природа — арена «выживания сильнейших», то и общество должно быть устроено так же: пусть слабые погибают, иначе вид деградирует.

Кропоткин начал писать против этого. Но писать он начал не сразу — сначала он сел в Петропавловскую крепость.

В 1872 году, во время поездки по Швейцарии, он впервые столкнулся с европейским анархистским движением — с Юрской федерацией, последним прибежищем сторонников Бакунина после раскола Первого Интернационала. Эти швейцарские часовщики, которых он встретил в Соншере и в Лa-Шo-де-Фоне, поразили его не теорией, а практикой. Они жили кооперативно. Кооперативная типография. Кооперативная касса взаимопомощи. Кооперативные ужины. И при этом — никакой власти сверху, никаких начальников, никаких партийных секретарей. Кропоткин позже напишет в мемуарах, что эти швейцарцы убедили его в практической возможности анархизма больше, чем все книги Бакунина и Прудона вместе взятые.

Вернувшись в Россию, он вступил в кружок «чайковцев» — народнический кружок самообразования и пропаганды среди рабочих. Под именем «Бородин» он начал ходить в петербургские мастерские и заводы, читать там лекции по экономике и истории. В марте 1874 года его арестовали. Содержали в Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине — той же камере, где двенадцать лет назад писал Чернышевский. В тюрьме у Кропоткина начали отказывать ноги и лёгкие. Его перевели в тюремный госпиталь. И в июле 1876 года, при помощи товарищей по кружку, он совершил один из самых известных побегов в русской революционной истории: выбежал из госпитального двора во время прогулки, прыгнул в карету и через четыре дня был уже на пароходе в Швеции.

В эмиграции — Швейцария, Франция, снова Швейцария, наконец Англия — он провёл сорок один год. Сорок один год. Дольше, чем Бакунин в эмиграции, дольше, чем Герцен, дольше, чем кто бы то ни было из крупных русских революционеров XIX века. За эти сорок лет он стал главной фигурой европейского анархизма; написал десятки книг и тысячи статей; редактировал несколько журналов; пережил три ареста (в том числе французский, с трёхлетним сроком в тюрьме Клерво); и при всём этом — не отказался от научной работы. В 1880-е годы он продолжал писать географические статьи для Encyclopaedia Britannica. И именно в 1890-е, поселившись в Бромли, он систематизировал свои наблюдения в серию из восьми статей для журнала The Nineteenth Century. Эти статьи и составили «Mutual Aid».

Книга вышла в октябре 1902 года. Триста сорок восемь страниц. Введение, восемь глав, заключение. Структура простая. Глава первая — взаимная помощь у животных. Глава вторая — у дикарей. Глава третья — у варваров. Глава четвёртая и пятая — в средневековых городах. Глава шестая, седьмая, восьмая — взаимная помощь в современном мире, в деревне, в рабочих профсоюзах, в обществах потребительской кооперации, в обществах спасения на водах, в обществах взаимного страхования, в добровольных обществах помощи раненым на войне.

Главная мысль, проходящая через все главы: кооперация не редкое исключение в природе и истории, а массовая повседневная практика, которую государство — особенно современное государство — систематически разрушало последние пятьсот лет. Средневековые вольные города погибли не потому, что были неэффективны, а потому, что монархи и абсолютистские государства XV–XVII веков целенаправленно отняли у них самоуправление. Крестьянская община — потому, что её разрушила коммерциализация земли. Цехи — потому, что их разрушил промышленный капитализм. И каждый раз, когда государство отступало хоть немного — кооперация возвращалась. Профсоюз — это новая гильдия. Общество потребительской кооперации — это новый цех. Добровольное общество — это новая коммуна. Кооперация — не утопия, к которой надо идти; она возникает сама, как только её не подавляют.

И отсюда — главное практическое следствие, которое Кропоткин формулирует в заключении: для того, чтобы общество жило кооперативно, не нужна революционная партия, и не нужно вмешательство государства. Нужно, чтобы исчезли препятствия. Этот тезис — анархистский в строгом смысле: государство не нужно не потому, что плохо, а потому, что оно искусственно подавляет ту форму жизни, которая иначе развилась бы сама.

Книга была встречена научным сообществом с интересом. Журнал Nature опубликовал в 1903 году рецензию, в которой признал работу значительным вкладом в зоологию и этнографию, хотя и оспорил некоторые обобщения. Дарвинисты-ортодоксы возражали; биологи следующего поколения — Стивен Джей Гулд в XX веке, Мартин Новак и Дэвид Слоан Уилсон в XXI — продолжили линию Кропоткина в строго научной форме, развив её в современную теорию эволюции кооперации. К началу 2020-х годов идея, что естественный отбор работает не только на индивидуальном, но и на групповом уровне, и что кооперация — статистически закономерное явление в природе, является мейнстримом эволюционной биологии.

Кропоткин этого уже не узнал. Он умер в Дмитрове, к северу от Москвы, 8 февраля 1921 года. В январе того же года Ленин в Кремле подписал распоряжение о высылке из России последних оставшихся в живых анархистов и эсеров.

IV

«Строить всю свою социально-общественную жизнь совершенно самостоятельно у себя на местах, в своей среде». Нестор Махно, «Воспоминания», книга III «Украинская революция», глава I (написано 1929–1934, изд. под ред. В. М. Волина, Париж, 1936–1937)

В то самое время, когда в Лондоне Кропоткин в 1902 году только заканчивал «Mutual Aid», на другом конце Европейской России в селе Гуляйполе Александровского уезда Екатеринославской губернии рос подросток. Тринадцать лет. Сын крестьянской семьи из пятерых сыновей. Отец умер, когда мальчику не было года; мать осталась вдовой с четырьмя сыновьями старше и одним младенцем. С восьми лет — батрачил у местных немцев-колонистов и помещиков. С четырнадцати — рабочий чугунолитейного цеха. Звали мальчика Нестор Иванович Махно. Через двадцать лет о нём будет писать каждая европейская газета.

История Махно — это вторая попытка проверить тезис Кропоткина на практике. Не теоретически, не в швейцарской библиотеке, а в украинской степи, в условиях гражданской войны.

Гуляйполе — большое торговое село на пересечении степных дорог между Александровском (нынешним Запорожьем) и Бердянском. Около двадцати пяти тысяч жителей в 1905 году. Кустарные мастерские, чугунолитейный заводик, мельницы, ярмарка. К началу XX века — место, где сходились украинское крестьянство, немцы-колонисты с XVIII века (меннониты и лютеране), еврейские купцы и ремесленники, греки из приазовских колоний. Многонациональное село со старыми традициями самоуправления — украинская сельская сходка не была отменена ни царской администрацией, ни земством, и в Гуляйполе она оставалась реальным органом коллективных решений.

В 1906 году группа местных подростков, среди которых был и Нестор Махно, организовала анархистский кружок. Они читали Кропоткина, Бакунина и Прудона в дешёвых украинских и русских изданиях, которые распространяли тогда через подпольные сети. Кружок практиковал то, что у анархистов того времени называлось propaganda by the deed — пропаганда действием: нападения на помещиков и полицейских чиновников, экспроприации, теракты. В 1908 году Махно был арестован за участие в убийстве жандармского пристава. Суд приговорил его к смертной казни. Из-за малолетства приговор заменили на бессрочную каторгу. С 1910-го по 1917-й он сидел в Бутырской тюрьме в Москве — семь лет в одиночке и общих камерах. В Бутырках он встретил Петра Аршинова — бывшего рабочего, бывшего террориста, ставшего теоретиком украинского анархизма. Аршинов и стал главным наставником Махно по политической теории. Они читали Кропоткина вдвоём в камере.

Февральская революция 1917 года освободила его вместе с другими политзаключёнными. Через две недели после освобождения, в марте 1917-го, двадцативосьмилетний Махно был уже в Гуляйполе. Через несколько недель его избрали председателем местного крестьянского союза. Летом 1917-го он одновременно — председатель крестьянского союза, председатель крестьянского совета, председатель ревкома, секретарь рабочего профсоюза, командир анархистского отряда. Осенью 1917 года, до Октябрьского переворота в Петрограде, он провёл в Гуляйполе собственную «октябрьскую революцию» — изгнал представителей Временного правительства, начал передел помещичьей земли и распределение её между крестьянскими общинами.

Махно сделал революцию в Гуляйполе на месяц раньше, чем Ленин — в Петрограде. Не централизованно, не партией, не декретом сверху. А: пришли крестьяне на сход, проголосовали, разделили землю. Параллельно — местный анархистский отряд стоял на блокпостах и не пускал в село немцев, белых, петлюровцев, гайдамаков. Через несколько недель — то же самое в соседних сёлах. К весне 1918 года вокруг Гуляйполя сложился район, в котором действовали свои крестьянские советы, своя сеть взаимной помощи, своя оборона. Это была территория без центрального правительства. Эмпирически — её площадь к лету 1919 года составила около миллиона квадратных километров на юго-востоке Украины, население — около семи миллионов. Не княжество, не государство, не республика. Регион взаимной помощи. Свободная территория, как её называли в советских документах того времени, Volnaya Territoria.

Военная биография Махно в 1918–1921 годах не входит в задачу этой главы; её много раз описывали другие. Кратко: в апреле 1918 года, после прихода немцев и австрийцев на Украину по Брестскому миру, Махно бежал в Россию. Встречался с Кропоткиным в Москве (зафиксированная встреча — июнь 1918-го); ходил к Ленину в Кремль (зафиксированная встреча — июль 1918-го). Ленин принял его вежливо, расспросил об украинской деревне; Кропоткин предупредил, что городские революционеры, как правило, недооценивают крестьянство. Через несколько недель Махно вернулся на Украину и начал партизанскую войну сразу против немцев, гетмана Скоропадского, Директории УНР и белых Деникина. С весны 1919 года — попеременный военный союзник и противник Красной армии. Его повстанческая армия — пик численности около пятидесяти тысяч человек, иногда больше — одна из самых эффективных партизанских сил гражданской войны. В сентябре 1919 года Махно разбил белых под Перегоновкой и совершил молниеносный рейд по тылам Деникина от Умани до Бердянска. Многие историки считают, что именно этот рейд решил исход Гражданской войны, обескровив Добровольческую армию в момент её похода на Москву.

Но не военная биография важна для нашей главы. Важно — что Махно пытался устроить в захваченных и удерживаемых районах.

В августе и октябре 1919 года в крупных селах Свободной территории — в Александровске (нынешнем Запорожье), в Екатеринославе, в Гуляйполе — проходили съезды крестьян, рабочих и повстанцев. На съездах принимались решения о форме самоуправления: на местах — крестьянские и рабочие советы, избираемые прямым голосованием; на уровне района — съезд делегатов от советов; никакой постоянной исполнительной власти, кроме военной (Военно-революционный совет повстанческой армии). Деньги — гуляйпольский рубль, выпускавшийся локально и принимавшийся параллельно с царскими, керенками и советскими совзнаками. Земля — у крестьянских общин, перераспределяемая через общинный сход. Промышленность в Александровске и Екатеринославе — короткие эксперименты с рабочим контролем заводов (металлургический завод Брянский в Екатеринославе осенью 1919-го). Школы — открыты, преподавание на украинском, без религии и без обязательной марксистско-ленинской программы (которая в это же время уже начинала вводиться в советских школах).

В Гуляйполе и Александровске действовала собственная пресса — газета «Путь к свободе», тираж до десяти тысяч экземпляров. В её редакции работали Аршинов, Волин (Всеволод Эйхенбаум), Барон. На фронте при штабе повстанческой армии действовала «Культурно-просветительная комиссия» — едва ли не первый в истории фронтовой политработник анархистского, а не партийного типа.

Это длилось неполных два с половиной года. В ноябре 1920 года Красная армия, при которой Махно недавно ещё был военным союзником в борьбе с Врангелем, нанесла удар по самой повстанческой армии. Командиры Махно были убиты или арестованы. Гуляйпольский штаб разгромлен. Оставшиеся подразделения отступали с боями по Украине почти весь 1921 год. В августе 1921-го Махно с группой из семидесяти человек перешёл румынскую границу. Через Румынию, Польшу, Германию он добрался до Парижа. Последние тринадцать лет жизни он провёл в эмигрантской бедности — работал на заводе «Рено», подрабатывал плотником, иногда писал статьи для эмигрантских анархистских изданий. Умер 25 июля 1934 года в больнице для бедных в парижском пригороде. Жена его, Галина Кузьменко, и дочь Елена впоследствии прошли немецкие лагеря (Кузьменко — Равенсбрюк) и после войны жили в советском Казахстане.

Что осталось от Гуляйполя через сто лет?

Не «модель», которую можно скопировать. Не «учение». Не партия. Осталось — доказательство, что это работает. Семь миллионов человек на территории размером с современную Грецию, два с половиной года, без центрального правительства, в условиях гражданской войны, под одновременным давлением четырёх внешних сил. Не идеально. С перегибами, с насилием, с реквизициями, с пьянством, с собственными ошибками — со всем тем, что неизбежно в любом массовом движении в военное время. Но работает. То, что Кропоткин в 1902 году доказывал теоретически на материале муравейников и средневековых гильдий, в 1918–1921 годах сбылось на материале украинской степи.

И именно поэтому — это пришлось истреблять.

V

«Это был первый раз, когда я оказался в городе, где рабочий класс — в седле». Джордж Оруэлл, «Памяти Каталонии», глава 1, Secker & Warburg, Лондон, 1938

Семнадцатого июля 1936 года в испанском Марокко взбунтовалась армия. На следующий день, восемнадцатого июля, мятеж перекинулся на испанский материк. Генералы во главе с Эмилио Молой, Хосе Санхурхо и присоединившимся к ним из Канарских островов Франсиско Франко подняли военное восстание против республиканского правительства Народного фронта, пришедшего к власти на выборах в феврале того же года. В Мадриде, Барселоне, Валенсии, Сан-Себастьяне военные части перешли на сторону мятежников и попытались захватить эти города.

В Барселоне они проиграли. К утру девятнадцатого июля казармы фалангистов и казармы перешедших на их сторону армейских частей были взяты штурмом — но не правительственными войсками, потому что правительственных войск в Барселоне практически не было. Их взяли штурмом рабочие. Большая часть из них принадлежала к Конфедерации национального труда — CNT, анархо-синдикалистскому профсоюзу, который в Каталонии имел около двухсот тысяч членов, и к Иберийской анархистской федерации — FAI, анархистской организации, идеологически руководившей CNT. Часть — к социалистическому профсоюзу UGT. Несколько групп — к небольшой марксистской партии POUM, которая позже сыграет важную роль в гражданской войне. Оружия у них почти не было; они отнимали его у убитых солдат и у захваченных казарм. К вечеру девятнадцатого июля Барселона находилась под контролем рабочих ополчений.

И тогда произошло то, что Кропоткин в 1902-м описывал как природный закон: при отсутствии центральной власти кооперация возникает сама собой.

В течение нескольких недель в Барселоне и в большей части Каталонии произошла коллективизация. Не по декрету (декрет придёт только в октябре). А: рабочие гостиницы «Ritz» собрались, выбрали комитет, решили продолжать работу, переименовали гостиницу в «Hotel Gastronómico número 1», изменили меню (упростили, удешевили) и поставили на дверях красно-чёрные флаги CNT. Парикмахеры объединились в коллективное предприятие, ввели единый тариф, выгнали хозяев. Трамвайщики восстановили работу трамваев на следующий день после боёв. Метро было запущено через неделю. Завод «Hispano-Suiza» — крупнейший автомобильный завод Барселоны — перешёл на производство бронемашин для фронта. Кинотеатры были коллективизированы, и в первые недели гражданской войны на экраны Барселоны выходили фильмы — не плакаты, не агитки, а нормальные фильмы, в том числе советские, голливудские, французские; идеологического цензурного фильтра почти не было.

В двадцатых числах июля в крупных промышленных предприятиях Барселоны были созданы рабочие комитеты. Они избирались общим собранием. Каждый комитет управлял своим предприятием. Прибыли (если они были) распределялись частично на зарплаты, частично на нужды фронта, частично на развитие производства. Двадцать четвёртого октября 1936 года правительство Каталонской Хенералитат, в которое к тому времени уже вошли министры от CNT, формализовало происходящее декретом «О коллективизации и рабочем контроле»: все предприятия с более чем ста работниками автоматически переходят под управление рабочих комитетов; предприятия меньше — при согласии большинства работников. Коллективизированные предприятия объединяются в отраслевые промышленные советы, которые координируются Экономическим советом Каталонии.

Цифры, которые позже привёл биограф испанской революции Сэм Долгофф в книге «The Anarchist Collectives» (1974), таковы: к концу 1936 года в Каталонии под рабочим контролем находилось около семидесяти пяти процентов промышленности. В Леванте (Валенсия и пригороды) — около пятидесяти процентов. В сельской местности — около четырёхсот сельскохозяйственных коллективов в Арагоне (это территория, фронт которой удерживала анархистская колонна Дуррути) и около пятисот в Леванте. Общее число граждан Испании, живших в режиме рабочей и крестьянской самоорганизации в зиму 1936–1937 годов, оценивается в три-пять миллионов человек. Многонациональное население — каталонцы, валенсийцы, арагонцы, кастильцы, баски — но связанное общим языком практики, а не общим этническим самоопределением.

Английский писатель Эрик Блэр приехал в Барселону в декабре 1936 года, чтобы воевать на стороне республики. Под своим литературным псевдонимом — Джордж Оруэлл — он позже напишет об этом книгу. «Homage to Catalonia» вышла в 1938 году в лондонском издательстве Secker & Warburg. Это, пожалуй, самое точное короткое свидетельство о том, как выглядел город Кропоткина изнутри. Несколько фрагментов, которые имеет смысл привести.

Об улицах: каждое здание увешано красными и красно-чёрными флагами, на каждой стене — лозунги, обращение «товарищ» как стандарт, чаевые в ресторанах отменены и вежливо отвергаются официантами как оскорбление. О ритме города: трамваи и метро работают, но реклама с фасадов снята; вместо неё — призывы фронту. О деньгах: в обращении наряду с обычной песетой ходят кооперативные купоны различных предприятий и профсоюзов. О настроении: первые несколько недель после восстания, говорит Оруэлл, он чувствовал себя как человек, который попал в общество, впервые в его жизни устроенное так, как должно быть устроено всякое нормальное общество. Все обращаются друг к другу как равные. Все знают, ради чего работают. Все ходят с оружием на боку и при этом — без напряжения, без страха. Это длилось несколько месяцев.

Через девять месяцев, в мае 1937 года, всё закончилось.

Главным механизмом разгрома стала не правая угроза извне, а левая угроза изнутри коалиции. К 1937 году в правительстве Каталонской Хенералитат и в республиканском правительстве Мадрида решающую роль начала играть Объединённая социалистическая партия Каталонии (PSUC) — фактически каталонский филиал Коминтерна, подконтрольный Москве и финансируемый сталинским золотом, в обмен на которое республика получала советское оружие. Москва была заинтересована в том, чтобы испанская революция не была анархистской: успех анархистов в Каталонии создавал бы политическую альтернативу советской модели, и эта альтернатива становилась бы тем более опасной, чем убедительнее работала. Третьего мая 1937 года полиция Хенералитат, руководимая сталинистом Эузебио Родригесом Саласом, попыталась захватить барселонский телефонный узел, который с июля 1936 года находился под совместным управлением CNT и UGT. Анархисты сопротивлялись. По всему городу начались уличные бои. Длились они пять дней.

«Майские дни», как их позже назвали, закончились победой просталинских сил. В Барселону были введены пять тысяч штурмовых гвардейцев из Валенсии. CNT подчинилась решению республиканского правительства — в обмен на обещание сохранить рабочий контроль. Через несколько недель началась систематическая ликвидация коллективов, особенно в Арагоне; в августе 1937 года там был распущен Арагонский совет — фактическое анархистское правительство региона; коллективы расформированы военным указом, активисты арестованы. POUM был объявлен фашистской партией и разгромлен; его лидер Андрес Нин был похищен советской резидентурой в Барселоне и убит в подмосковной даче в июне 1937 года. Оруэлл сам едва избежал ареста и вынужден был тайно вернуться в Англию. Через год вышла его книга — обвинительная не столько против Франко (что было бы тривиально), сколько против сталинистов и их методов работы внутри антифашистской коалиции.

В 1939 году, после взятия франкистами Барселоны (январь) и Мадрида (март), от испанской революции не осталось почти ничего. Полмиллиона человек ушли в эмиграцию через французскую границу. CNT была запрещена и оставалась запрещённой все тридцать шесть лет режима Франко. Возрождение пришло только в 1976 году, через несколько месяцев после смерти Франко, — на огромном митинге в парке Монжуик в Барселоне собралось около двухсот тысяч человек, восстановивших CNT как массовое движение. Сегодня она существует, но это совсем не та конфедерация, какой была в 1936-м: размер меньше в десятки раз, влияние локальное.

Что осталось от каталонского эксперимента?

Та же самая вещь, что и от Гуляйполя. Доказательство, что это работает. Несколько миллионов человек, несколько крупных промышленных и сельских регионов, девять месяцев в боевых условиях, при поддержке внешнего противника (Германия и Италия за Франко) и при предательстве со стороны союзника (СССР через Коминтерн). Не идеально. С насилием революционного периода (расстрелы священников и землевладельцев в первые недели), с экономическими трудностями (нехватка сырья из-за блокады), с внутренними расколами (часть CNT согласилась войти в правительство, часть считала это предательством). Но работает. Гостиницы работают. Трамваи работают. Заводы работают. Фронт держится. И жители впервые в жизни, как пишет Оруэлл, чувствуют, что живут в нормальном обществе.

И это, опять же, пришлось разгромить.

VI

«Policy is made by a community or neighborhood assembly of free citizens; administration is performed by confederal councils composed of mandated, recallable deputies of wards, towns, and villages». «Политика делается общинным или соседским собранием свободных граждан; администрирование осуществляется конфедеральными советами из мандатных, отзываемых делегатов районов, городов и сёл». Murray Bookchin, «Libertarian Municipalism: An Overview», Green Perspectives, no. 24, 1991

После Гуляйполя 1918–1921 и Каталонии 1936–1939 теоретики анархизма оказались в трудном положении. Эмпирические доказательства того, что горизонтальная самоорганизация работает, были — но каждый раз эту самоорганизацию ломали извне. Кропоткинская формула — «не нужно революции, нужно убрать препятствия» — оказалась практически невыполнимой: государства XX века слишком хорошо умели препятствовать. Что было делать?

Большинство анархистов после 1939 года ушли в катакомбы — кто в эмиграцию, кто в подполье, кто в синдикализм мирного времени, кто просто перестал заниматься политикой. Послевоенные десятилетия — 1940-е, 1950-е, ранние 1960-е — были временем, когда анархизм почти не подавал признаков жизни. Главная политическая ось мира — биполярная: либеральный капитализм против советского блока, и обоим была безразлична горизонтальная альтернатива. Левая интеллектуальная мода крутилась вокруг Маркузе, Сартра, Альтюссера, Грамши — всех тех, кто оставался в марксистской рамке.

Возрождение пришло из неожиданного места — из американского анархизма, который в Европе вообще считался экзотикой. И связано с одним именем: Мюррей Букчин.

Букчин родился в Нью-Йорке в 1921 году в семье русских евреев из Витебской губернии — отец из Двинска, мать из Витебска, оба эмигрировали в США перед Первой мировой войной. Семья была политически активная: дед матери — старый большевик, мать — социалистка, бабушка — старая социалистка-революционерка, всё детство Букчина прошло в разговорах о русской революции, о Махно (которого его дядья знали лично), о Кропоткине (которого они читали ещё в России на идиш). С девяти лет он сам — член молодёжной коммунистической организации в Бронксе. К пятнадцати — функционер пионерского крыла американской компартии. К восемнадцати — троцкист, что стоило ему изгнания из компартии в 1939 году, в год пакта Молотова — Риббентропа. Дальше — двадцать лет в троцкистских и около-троцкистских кружках, работа на заводах в Нью-Джерси (плавильщик, литейщик, токарь), учёба в New School for Social Research.

В 1950-х годах он постепенно отошёл от марксизма. Не из-за теоретических разногласий с Марксом, а из-за того, что увидел в советской и китайской моделях: проектный социализм по образцу Ленина — Сталина — Мао вёл к тем же результатам, о которых ещё в 1873 году предупреждал Бакунин. К 1960-м Букчин полностью отошёл от марксистской рамки. Окончательным переходом стала его книга 1971 года — Post-Scarcity Anarchism — где он впервые сформулировал то, что позже назовут «социальной экологией».

Идея проста и парадоксальна. Экологический кризис — это не отдельная проблема, а симптом. Природа не выдерживает не от индустриализации как таковой, а от иерархической структуры общества, которая порождает индустриализацию определённого типа: централизованную, ресурсоёмкую, ориентированную на бесконечный рост. Отношение «человек эксплуатирует природу» — это проекция на природу того, что внутри общества выглядит как «человек эксплуатирует человека». Решение, значит, не в технологическом ремонте (как у мейнстримной экологии), а в перестройке самой структуры общества — снизу.

И здесь Букчин делает то, чего до него не делал ни один анархист XX века. Он формулирует позитивную программу. Не «убрать государство», а «построить альтернативу». Альтернатива называется libertarian municipalism — либертарианский муниципализм. Суть его — в следующем.

Государство в современном виде — это аппарат принуждения. Его невозможно убрать декретом, и его невозможно захватить и использовать для своих целей (что пробовали Ленин и Сталин — с результатом, который мы видели). Но рядом с государством, в каждом городе и каждом районе, существует другая структура — муниципальная. Городское собрание, районное собрание, собрание соседей. В американской традиции — town meeting. В швейцарской — Landsgemeinde. В каталонской — barri. В русской дореволюционной — сход. Это структура прямой демократии лицом к лицу, в которой может участвовать каждый житель, и в которой решения принимаются не делегатами, а самими жителями.

Букчин говорит: вместо того чтобы захватывать государство, нужно вытаскивать функции из государства в муниципальную структуру. Шаг за шагом, район за районом. Образование — на уровень местного собрания. Здравоохранение — туда же. Транспорт. Жильё. Энергетика. Постепенно государство теряет функции; муниципальная сеть становится плотнее и берёт на себя всё больше; в какой-то момент государство оказывается пустой оболочкой, и его можно либо распустить, либо проигнорировать. Это — confederalism по терминологии Букчина: сеть локальных самоуправляющихся коммун, координирующихся горизонтально, без центральной власти.

Этот подход был развит в серии книг 1970-х и 1980-х: The Limits of the City (1974), Toward an Ecological Society (1980), четырёхтомная The Third Revolution (1996–2003), и десятки эссе. Букчин преподавал в Goddard College в Вермонте — небольшом прогрессивном университете — и через своих студентов влиял на американский экологический и анархистский активизм. Он повлиял на «зелёных» в их раннем варианте, на движение «Occupy», на ряд кооперативных и муниципальных движений в Северной Америке.

Но самое неожиданное влияние Букчина произошло не в Северной Америке. Оно произошло в турецкой тюрьме на острове Имралы в Мраморном море. И это переход к последней секции нашей главы.

VII

«The foundation of a state does not increase the freedom of a people». «Основание государства не увеличивает свободы народа». Абдулла Оджалан, Democratic Confederalism, International Initiative Edition, 2011 (на основе текстов 2005 года из тюрьмы Имралы)

Курдский народ — около сорока пяти миллионов человек, живущих в горном регионе на стыке четырёх государств: Турции, Сирии, Ирака и Ирана. Не имеющих своего государства. Подвергавшихся в XX веке систематическому подавлению со стороны каждого из этих четырёх государств — особенно со стороны Турции, которая до 2000-х годов формально не признавала существования курдского языка и курдской культуры на своей территории. С 1978 года в турецкой части Курдистана действовала Рабочая партия Курдистана (PKK), возглавляемая Абдуллой Оджаланом — марксистом-ленинистом классической формации, который начал свою политическую карьеру в Анкарском университете в 1970-х годах. Партия вела вооружённую борьбу против турецкого государства за независимость курдского региона. Тридцать лет войны, около сорока тысяч убитых, тысячи деревень сожжены турецкой армией, миллионы переселённых.

В 1999 году Оджалан, скрывавшийся в Кении, был похищен агентами турецкой разведки и доставлен в Турцию. Суд приговорил его к смертной казни (позже заменённой на пожизненное заключение в одиночной камере). Его поместили в специальную тюрьму на острове Имралы — единственного заключённого на целом острове, под охраной батальона солдат. Там он сидит до сих пор — двадцать седьмой год. Без посетителей с 2011 года, с редкими разрешёнными контактами с адвокатами. В феврале 2025 года Оджалан из тюрьмы Имралы выпустил публичное обращение, призвавшее PKK сложить оружие и распуститься; PKK объявила одностороннее прекращение огня. На момент написания этой главы — май 2026 года — переходный статус PKK и связь его с курдским движением в Сирии не определены окончательно.

В этой одиночной камере он написал то, что изменило политическую программу курдского движения. Серия эссе, тайно вывезенных с острова, обращённых к партии и переведённых на десятки языков. Главная среди них — «Демократический конфедерализм» (2005). В этом тексте Оджалан публично отказывается от классического марксистского-ленинского проекта построения курдского национального государства. Государство, говорит он, есть инструмент подавления независимо от того, в чьих руках оно находится; пятидесятилетний опыт XX века это доказал. Создавать ещё одно государство — даже курдское — значит воспроизводить ту же структуру угнетения. Курдам нужно не государство, а альтернатива государству. Эту альтернативу Оджалан называет демократическим конфедерализмом. Открыто ссылается на одного американского анархиста, чьи книги он, оказывается, читал в тюрьме — на Мюррея Букчина.

Букчин и Оджалан переписывались. Сохранились письма, отправлявшиеся через адвокатов: турецкий курдский лидер обращался к американскому теоретику с конкретными вопросами о применимости либертарианского муниципализма к Ближнему Востоку. Букчин в свою очередь относился к Оджалану с осторожным интересом — он не разделял его прошлого марксистского-ленинского периода, но признавал в нынешних идеях существенный сдвиг. Букчин умер в 2006 году в возрасте восьмидесяти пяти лет. Через шесть лет после его смерти идеи, которые он сорок лет развивал в небольшом университетском городе в Вермонте, начали воплощаться в северо-восточной Сирии в условиях гражданской войны.

В 2012 году, на пятый год сирийской гражданской войны, режим Башара Асада потерял контроль над курдонаселёнными районами вдоль турецкой границы. Курдские партии — главная из которых, Партия демократического союза (PYD), идеологически близка к PKK и Оджалану — взяли управление в свои руки. Сначала это казалось обычной этнической автономией военного времени. Но очень быстро стало понятно, что речь идёт о чём-то другом. Курдское руководство объявило о создании автономной территории по программе демократического конфедерализма. Название территории — Rojava, что означает по-курдски просто «запад» (имеется в виду — западный Курдистан, западный относительно Иракского Курдистана). К 2016 году территория объединяла три «кантона» — Африн на западе, Кобани в центре, Джазиру на востоке — и официально называлась Демократическая федерация Северной Сирии. С 2018 года — Автономная администрация Северной и Восточной Сирии, AANES. С декабря 2023 года, после принятия новой конституции — DAANES, с добавлением «Демократическая» в название.

Структура управления — точная реализация букчинской программы, адаптированная к ближневосточной реальности. Базовая единица — коммуна на двадцать-двадцать пять семей, в которой все взрослые жители имеют право голоса. Коммуна избирает делегатов в районный совет, район — в кантональный, кантон — в общую ассамблею. На каждом уровне действует принцип сопредседательства: два председателя, один мужчина, одна женщина. На каждом уровне сорок процентов мест зарезервированы за женщинами. Все этнические группы — курды, арабы, ассирийцы, туркмены, армяне, чеченцы — имеют гарантированное представительство пропорционально численности. Принципы записаны в Социальном договоре 2014 года и развиты в конституциях 2016, 2018 и 2023 годов.

Параллельно с политической структурой создаётся экономическая. Кооперативы — сельскохозяйственные, ремесленные, торговые. К 2024 году в DAANES действовало более чем тысячу кооперативов — пекарни, мастерские, сельскохозяйственные кооперативы, медицинские пункты, школы. Не сто процентов экономики, конечно: частный сектор сохраняется, торговля с соседними областями идёт через обычные товарно-денежные отношения. Но кооперативный сектор существенен — порядка трети-сорока процентов хозяйства, по разным оценкам. И что важно: в кооперативах работает почти столько же женщин, сколько мужчин, в условиях ближневосточного региона это беспрецедентно.

Есть отдельная структура — Jineolojî, «наука о женщине». Системная программа женского образования, философии, истории и общественной жизни, преподаваемая во всех школах AANES и обязательная для всех бойцов вооружённых сил YPG и YPJ. Это попытка осознанно сконструировать гендерное равенство на территории, где патриархат тысячелетиями был основой социальной структуры. Не агитация, а образование — десятки тысяч женщин за десять лет прошли через программы джинеологии и стали активными участницами политической жизни.

Внешнее давление на Рожаву было постоянным с самого начала. С 2014 года — война с ИГИЛ; именно курдские отряды YPG и YPJ остановили продвижение ИГИЛ на знаменитой обороне Кобани зимой 2014–2015 годов. С 2016 года — серия турецких военных операций против Рожавы под предлогом борьбы с PKK: «Щит Евфрата» 2016, «Оливковая ветвь» 2018 (захват кантона Африн), «Источник мира» 2019 (захват северной полосы между Тал-Абьядом и Рас аль-Айном). Каждая операция отрезала от Рожавы значительную территорию и порождала десятки тысяч беженцев. На территории, оставшейся под контролем AANES, продолжалась работа: коммуны собирались, кооперативы работали, школы преподавали, ассамблеи принимали решения.

К 2024 году ситуация резко изменилась. В декабре 2024-го пал режим Башара Асада. Власть в Дамаске перешла к коалиции исламистских группировок во главе с организацией Хайят Тахрир аш-Шам (ХТШ), переименовавшейся в «переходное правительство» во главе с Ахмадом аш-Шараа (бывший Абу Мухаммад аль-Джулани). Курдское руководство ожидало переговоров; новое сирийское правительство, тесно связанное с Турцией, выбрало другую стратегию. В январе 2026 года, всего четыре месяца назад относительно момента, когда я пишу эту главу, началось наступление. Шестого января 2026 года военные формирования, аффилированные с переходным правительством, атаковали курдские кварталы в Алеппо. К концу января — наступление по всему фронту от Тал-Абьяда до Дейр эз-Зора. Восемнадцатого января 2026 года между сирийским государством и Сирийскими демократическими силами (SDF — военный союзник AANES) было подписано четырнадцатипунктное соглашение о прекращении огня и интеграции. К тридцатому января — соглашение было финализировано: вывод курдских войск из ряда регионов, вход сирийских правительственных войск в курдские города, интеграция SDF в государственные силовые структуры, признание ограниченных культурных прав, возвращение перемещённых. Кобани и Камышло на момент написания этих строк находятся в тяжёлом гуманитарном кризисе после многонедельной осады. Десятки тысяч человек снова покидают свои дома.

Это не значит, что коммуны и кооперативы AANES исчезли в один день. На уровне отдельных районов они продолжают существовать. Социальный договор 2014 года формально не отменён. Но автономная политическая структура — с её ассамблеями, женским сопредседательством, конфедеративной координацией — на наших глазах принудительно интегрируется в централизованное сирийское государство. В мае 2026 года, когда я заканчиваю эту главу, AANES уже не та, что в декабре 2025-го. Через год её может не быть вовсе.

Это четвёртый случай в нашей хронологии. Парижская коммуна, 1871: два месяца, разгромлена французской армией Тьера. Гуляйполе, 1918–1921: два с половиной года, разгромлена Красной армией. Каталония, 1936–1939: три года, разгромлена сначала Сталиным, потом Франко. Рожава, 2012–2026: тринадцать лет — рекорд продолжительности — разгромлена в результате геополитической перестройки, в которой против AANES оказались одновременно Турция, переходное правительство Сирии, США (которые двенадцать лет были её военным союзником) и Евросоюз (который занят согласованием с Дамаском вопроса депортаций).

Четырежды одна и та же история. Возникает горизонтальная структура. Она доказывает, что работает. Её сминают извне.

И вот здесь — на этой четвёртой драме, через сто пятьдесят лет после первой, через сто двадцать после публикации книги Кропоткина — стоит остановиться и спросить, что эта повторяющаяся история на самом деле доказывает.

VIII

«Если что-то не получается с первого раза, и не получается со второго, и не получается с третьего, и не получается с четвёртого — это не значит, что оно не работает. Это значит, что мы не понимаем, при каких условиях оно работает». Парафраз идеи, многократно высказывавшейся участниками каталонских коллективов 1936 года и зафиксированной у Долгоффа

Соблазн интерпретации, который возникает у читателя на этом месте, очевиден. Раз все четыре эксперимента провалились — не значит ли это, что горизонтальная утопия в принципе нежизнеспособна? Не работает ли против неё некий объективный закон истории, в силу которого централизованные государственные структуры всегда побеждают сетевые? Не были ли Бакунин, Кропоткин, Махно, испанские анархисты, Букчин, курды просто наивными мечтателями, продолжающими биться о стену реальности?

Эта интерпретация — главная ловушка главы, и я хочу её аккуратно вскрыть.

Сравним два списка провалов. Один — провалы проектных утопий. Кампанелла в 1602 году пишет город солнца; реализуется такая утопия в XX веке в виде советского проекта (1917–1991), маоистского Китая (1949–1976), Кампучии Пол Пота (1975–1979). Каждая из этих реализаций срывается изнутри. Не от внешнего давления. Советский проект погиб не от американских ракет — погиб от собственного экономического и политического тупика. Маоистский Китай не разгромлен внешней силой — он эволюционировал в нечто другое (рыночный авторитаризм Дэна Сяопина), потому что не выдерживал собственной программы. Пол Пот уничтожен изнутри: переворот, поддержанный соседним Вьетнамом — формально социалистическим государством — против режима, который превратил половину собственного населения в подозреваемых. Это проектная утопия срывается потому, что предписываемый шаг не может быть выполнен на масштабе человеческой природы.

Кампучия Пол Пота заслуживает здесь отдельного абзаца, потому что в ней проектная утопия XX века встретилась с проектной утопией XII века на той же территории. Семнадцатого апреля 1975 года, через несколько часов после взятия Пномпеня, красные кхмеры начали выгонять население столицы и других городов в сельскую местность. Объявили «Год нулевой». Отменили деньги, частную собственность, школы, религию, семейные имена, западную медицину. Население Камбоджи разделили на «старых людей» (бедных крестьян, считавшихся идеологически чистыми) и «новых людей» (горожан, интеллигенцию, обладателей очков). Объявили курс на «Сверхвеликий скачок» — Moha Lout Plaoh — программу аграрной самодостаточности, при которой страна должна была за четыре года достичь рисового излишка в три тонны с гектара по всей территории. Для этого по всей Камбодже стали рыть оросительные каналы вручную, осушать озёра, выпрямлять дамбы, нарезать рисовые поля по сетке. К 1978 году каждый четвёртый житель страны был мёртв — от голода, болезней или прямого насилия.

Цель «Сверхвеликого скачка» формулировалась прямо. В партийной литературе и пропагандистских журналах Кампучии регулярно указывалось: древнее Кхмерское царство было богатым и могущественным потому, что контролировало обширную ирригационную систему, дававшую огромные излишки риса. В XX веке Камбоджа должна вернуться к этой древней силе, восстановив ту самую систему. Из фотографий в кампучийском журнале «Революционный флаг» 1976 года — рабочие копают ирригационные траншеи под Сием Реапом, городом, в нескольких километрах от которого стоит сам Ангкор-Ват. Государственный флаг Демократической Кампучии — красное полотнище с золотым силуэтом Ангкора в центре. То есть пол-потовский проект явно и сознательно объявлял себя возрождением проектной утопии, которая существовала на этой же территории восемьсот лет назад: храма-города Сурьявармана II из главы первой нашей книги. Тот же ландшафт. Та же программа: гигантская гидротехника плюс предписанный шаг каждому жителю. И тот же результат: коллапс изнутри. Ангкор был оставлен после XV века по совокупности причин, среди которых засухи, перестройка торговли на Меконг и культурный сдвиг от индуизма к Тхераваде; Кампучия исчезла в январе 1979 года через вьетнамское вторжение, которое формально стало последним ударом, но к этому моменту режим уже разрушал себя сам, в массовых внутренних чистках поедая собственных кадров. Одна страна попыталась построить проектную утопию дважды — с интервалом в восемьсот лет, на одной и той же земле, в тени одного и того же символа. Оба раза она съела себя сама. Это самая чистая, какая только бывает, иллюстрация механизма, о котором идёт речь.

Другой список — провалы горизонтальных. Парижская коммуна — раздавлена армией Тьера, по уговору с Бисмарком. Гуляйполе — раздавлено Красной армией. Каталония — раздавлена сталинистами в коалиции, потом окончательно Франко. Рожава — раздавлена Турцией и переходным правительством Сирии, при попустительстве вчерашних западных союзников. Ни в одном случае — не срывается изнутри. Не потому, что в горизонтальной структуре нет внутренних противоречий (они есть, и серьёзные: в Гуляйполе — алкоголизм, конкуренция между атаманами, неустойчивость финансовой системы; в Каталонии — раскол CNT по вопросу вхождения в правительство, конфликты с UGT и POUM; в Рожаве — напряжения между курдским ядром и арабским окружением). А потому, что эти противоречия не доходят до точки взрыва. Их успевают разрешать рабочим порядком — пока структура существует. Внешний удар наносится до того, как внутренний кризис мог бы сорвать структуру.

И это — фундаментальная асимметрия.

Проектная утопия имеет внутри себя механизм самоуничтожения, заложенный в ней с момента её формулировки. Закрытая программа, предписывающая шаг каждому жителю, входит в неустранимое противоречие с человеческой природой; чем дольше она существует, тем больше насилия требуется для её поддержания; в какой-то момент насилие становится невыносимым и для самой системы власти. Это — внутренний срыв.

Горизонтальная самоорганизация не имеет такого механизма самоуничтожения. Она не вступает в противоречие с человеческой природой — потому что не пытается её регламентировать. Она работает столько, сколько ей дают работать. Её можно убить только извне. И каждый раз, когда её убивают, через поколение она прорастает заново. Парижская коммуна 1871 года — через сорок семь лет — Гуляйполе 1918. Гуляйполе — через пятнадцать лет — Каталония 1936. Каталония — через семьдесят шесть лет — Рожава 2012. Линия не прерывается.

И это даёт другой ответ на вопрос, что доказывают четыре провала. Они не доказывают, что горизонтальная утопия не работает. Они доказывают противоположное: что она настолько естественна для человеческого общества, что возвращается даже после повторных подавлений. Государство тратит огромную силу на каждое подавление, и каждый раз это получается. Но каждый раз ему приходится начинать сначала. А самоорганизация — возникает в первый же момент, когда давление государства ослабевает. В Барселоне летом 1936 года ей понадобилось двое суток, чтобы трамваи поехали и парикмахерские открылись. В Гуляйполе в 1917 году — несколько недель. В Рожаве в 2012-м — несколько месяцев. Если измерять эффективность по скорости старта, проектная утопия всегда уступает горизонтальной.

И тогда вопрос ставится не «работает ли это», а «при каких условиях это работает дольше».

И вот здесь — точка, в которой эта глава передаёт нить дальше. Потому что условия, при которых горизонтальная самоорганизация работает дольше, существуют. Они описаны не теоретиками анархизма, а в практике XXI века — в нидерландской медицинской организации, в баскском промышленном кооперативе, в немецкой жилой ассоциации, и в десятках других подобных структур, выросших уже после Кропоткина, Махно, Каталонии и Букчина, и существующих не в условиях гражданской войны, а в условиях нормальной мирной жизни. Эти структуры существенно меньше масштабом, чем Рожава или Гуляйполе. Их сложнее заметить. Они не претендуют на построение «нового общества» в полном объёме. Но они эмпирически доказывают: при определённых условиях кропоткинская модель работает не несколько лет до разгрома, а десятилетиями, без давления извне, давая жителю качество жизни лучшее, чем то, что даёт государственная или корпоративная модель в той же сфере.

Эти условия — и эти структуры — разбираются в седьмой главе нашей книги. Здесь я их называть не буду; повторение испортило бы их появление там. Скажу только короткой формулой: они работают, когда (а) их размер достаточно мал, чтобы каждый участник лично знал значительную часть остальных; (б) они вписаны в окружающее общество не как альтернатива государству, а как параллельная структура в одной отрасли — в здравоохранении, в производстве, в жилье; (в) у них нет претензии заменить собой всё общество, и поэтому у государства нет повода их уничтожать.

Иначе говоря: они выжили, потому что не стали Парижской коммуной.

VIII½. Пномпень, 1968

«Don't think I've forgotten». Sinn Sisamouth, припев его поздней песни, ставший названием документального фильма Джона Пироцци (2014)

Чтобы понять, что именно уничтожает проектная утопия, недостаточно посмотреть на цифры жертв. Цифры всегда абстрактны. Нужно посмотреть на одну сцену — конкретную, недолгую, очень живую, — которую такая утопия первой стирает с лица земли. Возьмём одну такую сцену. Не в Гуляйполе, не в Барселоне, не в Рожаве — там были люди, осознанно строящие альтернативу. Возьмём место, где ничего не строили. Просто жили.

Пномпень, 1968 год. Король Нородом Сианук, сам музыкант и кинорежиссёр, ведёт страну по узкой нейтральной полосе между американцами на юге (Вьетнамская война в разгаре) и северовьетнамцами, использующими восточные пограничные районы Камбоджи для тропы Хо Ши Мина. Сианук пишет песни, выпускает фильмы, поощряет городскую культуру. На столичных радиостанциях идут передачи American Forces Radio из Сайгона — Стоунз, Сантана, кубинский джаз, рок-н-ролл из Лос-Анджелеса. Кхмерские музыканты не копируют западное звучание. Они переплавляют его с пентатоникой кхмерской традиционной музыки и получают то, чего больше нигде нет: что-то одновременно местное, городское, грязное, нежное, ритмичное, никому не подотчётное.

Имя главного певца — Sinn Sisamouth. Тридцать шесть лет, в Пномпене с пятидесятых. «Золотой голос». Пишет на трёх языках — кхмер, санскрит, пали. Сочиняет баллады, потом гаражный рок, потом психоделию. Его называют «королём кхмерской музыки», иногда — «камбоджийским Элвисом». Его дуэт с Ros Serey Sothea — главным женским голосом сцены — продаётся на пластинках по всей стране. Параллельно работают Pen Ran с её более жёсткой, прото-панковой манерой; Baksey Cham Krong, инструментальный сёрф-бэнд по образцу The Bel-Aires; Yol Aularong, Liev Tuk, Huoy Meas, Meas Samon, Pou Vannary, Mao Sareth, Sieng Vanthy и десятки других имён. Концерты в казино Le Cercle Sportif. Записи в маленьких студиях в центре города. Девушки в мини-юбках. Электрогитары и органы Farfisa. Кубинские ритмы, поверх которых поётся по-кхмерски о любви, разлуке, дожде, бессоннице. Шестьдесят процентов населения Пномпеня — молодёжь.

Это не альтернативный политический проект. У этой сцены нет манифеста. Нет программы. Нет идеологии. Это просто — городская жизнь высокой плотности. Молодые люди делают то, что молодые люди делают везде, где их не останавливают. Танцуют, пишут, влюбляются, ругаются, открывают кафе, записывают пластинки. И именно это — то самое, что в книге, которую вы читаете, описывается как удобный для жителя город. Не утопия. Не план. Не проект. Просто городская повседневность, не подчинённая никакой высшей цели.

Семнадцатого апреля 1975 года красные кхмеры входят в Пномпень. К вечеру того же дня они приказывают всем жителям — без исключения — покинуть город. Не на день, не на неделю. Навсегда. К 1979 году от двух миллионов жителей Пномпеня в столице остаётся около десяти тысяч. Сцены золотого века нет ни в каком виде. Sinn Sisamouth убит в трудовом лагере, по разным версиям, между 1975 и 1976 годом — точная дата неизвестна, тело не найдено. Ros Serey Sothea — убита, обстоятельства неясны. Pen Ran — убита. Yol Aularong — убит. Большинство имён из списка предыдущего абзаца — убиты. Sieng Vanthy выживает только потому, что не был достаточно известен: он скрывает свою профессию, выдаёт себя за крестьянина, проводит четыре года в полевой бригаде. Pirozzi позже скажет в интервью: ведущие звёзды сцены не могли спрятаться, их узнавали в лицо; выжили в основном те музыканты, кого знали в лицо меньше — басисты, барабанщики, технические работники.

Но дело даже не в этом. Дело в том, что записи самой музыки чуть не исчезли тоже. Большинство мастер-плёнок было уничтожено, либо сгнило в климате, либо просто потерялось. То, что сохранилось до начала 1990-х, — это были разрозненные кассеты, переписанные в эмиграции, привезённые в Калифорнию беженцами и сложенные в архив публичной библиотеки города Окленд (там самая большая камбоджийская община в США). В 1996 году подпольный лейбл Parallel World выпустил компакт-диск под названием Cambodian Rocks — двадцать два трека без названий, без имён исполнителей, никто не знал, кто это поёт. Бутлег. Запоздалая записка, выскользнувшая из-под закрытой двери.

Американский режиссёр Джон Пироцци случайно получил копию этого диска в Камбодже в начале двухтысячных. У него ушло девять лет на то, чтобы по фотографиям, выжившим музыкантам, родственникам и архивам реконструировать, кто это пел и как они погибли. Документальный фильм Don't Think I've Forgotten: Cambodia's Lost Rock and Roll вышел в 2014 году. Соавтор-исследователь — Линда Сафан, социолог камбоджийского происхождения. Фильм назван по строчке из песни Sinn Sisamouth: не думай, что я забыл. Императив, обращённый к слушателю из тысяча девятьсот семидесятого года в две тысячи четырнадцатый, через выжженный полстолетия.

Современная Камбоджа — развивающаяся туристическая страна. Главный её бренд — Ангкор-Ват, ровно та же ангкорская иконография, под которой Пол Пот рыл свои каналы. В Сием Реапе и Пномпене кафе и хостелы для бэкпэкеров. Двое из трёх жителей родились после 1980 года. Что было в столице до 1975-го — большинство из них знает в общих чертах: была монархия, потом гражданская война, потом Пол Пот, потом восстановление. Что именно уничтожили красные кхмеры — какие имена, какие песни, какие мини-юбки, какие радиопередачи — публичной памяти об этом почти нет. Памятник Sinn Sisamouth в Пномпене существует, маленький, на улице, носящей его имя. Музея сцены нет. В школьной программе — пара абзацев. Туристический нарратив выглаженный, гладкий, удобный донорам, которые восстанавливали страну после 1991 года — США, Япония, Франция, Австралия, Корея, потом всё активнее Китай. Каждый из этих доноров имел свои причины не углубляться в вопрос, как и почему свободный город Пномпень был стёрт под ноль. И вместе они сложили нарратив, в котором между «Ангкором» и «современной Камбоджей» лежит одна короткая страшная пауза, никак не связанная ни с тем, что было до, ни с тем, что её, эту паузу, подготовило.

Здесь последствие проектной утопии в самом точном виде. Не «жертвы режима» в абстрактном смысле. Сама фактура удобного города — она и есть жертва. Уничтожается именно она, потому что именно она опровергает проектную утопию самим своим существованием. Город, где Sinn Sisamouth поёт в Le Cercle Sportif, делает невозможным «Сверхвеликий скачок» одним фактом своего существования: пока такой город есть, идея, что человека нужно загнать в чёрную пижаму и отправить рыть канал, выглядит абсурдной. Поэтому такой город нужно сначала сделать невозможным — и сделать так, чтобы никто потом не помнил, что он вообще был.

И всё-таки. Кассеты в Окленде сохранились. Фильм снят. Имена вернули. Песни ремастированы и доступны в потоковых сервисах. Из десятков тысяч единиц утраченного — несколько процентов восстановлены. По меркам того, что хотели сделать красные кхмеры, это поражение их проекта.

VIII¾. Москва, 2021

«Каждый, кто знает, о чём я — у нас в рядах». Оксимирон, «Организация», 8 ноября 2021

Если Пномпень 1968 года — пример того, что проектная утопия уничтожает, то русскоязычная культура двадцать первого века даёт пример того, что в принципе невозможно уничтожить — и в какой форме это невозможное проступает заново после семидесяти лет молчания.

В 1921 году русская анархистская традиция была обрезана физически: Кропоткин умер в Дмитрове, Махно перешёл румынскую границу, Аршинов и Волин ушли в эмиграцию, остальные были арестованы или замолчены. К концу 1930-х в живых не осталось практически никого. В советских учебниках эта линия превратилась в этикетки — Бакунин мелкобуржуазный отклонист, Кропоткин экзотический князь с книжкой о муравьях, Махно бандит и атаман. На семьдесят лет, до конца 1980-х, традиция в русскоязычном пространстве оказалась невидимой. В постсоветский период её академически переоткрыли, но в нишевых тиражах. Восьмого ноября две тысячи двадцать первого года, через сто лет после смерти Кропоткина, эта традиция вернулась в публичное русскоязычное пространство — в неожиданном для неё жанре и через неожиданного автора. Тем же днём, 8 ноября 2021 года, Генеральная прокуратура Российской Федерации подала в Верховный Суд иск о ликвидации Международного «Мемориала» — старейшего российского правозащитного общества, основанного при участии Сахарова. И тем же днём вышел видеоклип на песню под названием «Организация» — четвёртый трек одноимённого микстейпа российского рэп-исполнителя Оксимирона (Мирона Фёдорова, родившегося в Ленинграде в 1985 году, окончившего Оксфорд по средневековой английской литературе). Совпадение календаря, но из тех, которые невозможно развидеть задним числом: иск о ликвидации старейшей правозащитной структуры — и самопровозглашение новой «запрещённой организации» — встретились в одной дате.

Я несколько лет разбирал эту песню детально. Здесь я приведу её аналитический каркас в сжатом виде. Тезис разбора короткий и неочевидный, но именно он делает «Организацию» точкой, в которой соединяются темы этой главы.

Песня «Организация» — не описание сопротивления. Это юридический перформативный акт.

Различение пророчества и декларации здесь решающее. Пророчество описывает то, чего ещё нет: прорицатель стоит снаружи события и сообщает о нём заранее. Декларация делает то, чего ещё нет: говорящий стоит внутри события и производит его собственными словами. Суды, помолвки, объявления войны, присяги, учредительные документы — все они происходят не потому, что их описали, а потому, что их сказали. Фраза «я обещаю» не фиксирует существовавшее обещание — она и есть обещание. Этот класс речевых актов в философии языка с лёгкой руки Джона Остина называется перформативами.

Категория «запрещённая организация» в российском праве к ноябрю 2021 года существовала давно. С 2002 года действовал закон о противодействии экстремистской деятельности; с 2012-го — о НКО, выполняющих функции иностранного агента; с 2015-го — о нежелательных организациях. В этих реестрах лежали конкретные структуры с конкретными именами. Категория была заготовлена и применялась регулярно.

Оксимирон в припеве этой песни делает следующее. Он присваивает существующую государственную формулу — и прикладывает её к коллективу, у которого нет ни устава, ни штаба, ни списка членов, ни юридического лица. Такого коллектива ни в одном реестре нет и быть не может. Категория готова — содержание пусто. И в этот момент песня производит содержание заново. Оно появляется тогда, когда произнесено, и только тогда, когда первый слушатель его узнал. Не увидел метафору. Не прочитал красивую риторику. А узнал — принял на свой счёт.

Условие членства в этой не-организации сформулировано прямо в припеве:

Каждый, кто знает, о чём я — у нас в рядах

Не «согласен», не «готов действовать», не «думает как я». Только — знает, о чём я. Условие принадлежности сведено к одному: к способности понять, о чём идёт речь. Никакого другого критерия нет. Это, между прочим, логика не политических деклараций, а эзотерических традиций: в первом логионе апокрифического «Евангелия от Фомы» сказано, что тот, кто найдёт истолкование этих слов, не вкусит смерти. Условие — не обряд, не исповедание, не принадлежность к институту. Условие — понимание. Тот же жест, перенесённый в трёхминутный трек русского хип-хопа: вы оказываетесь в составе «организации» в тот момент, когда расслышиваете, о чём она.

Дальше — техническая характеристика этой структуры. Она формулируется в одной строфе, которая стоит того, чтобы вынести её отдельным блоком:

У нас нет ни устава, ни штаба Ни вождя, ни обряда, ни флага Но мы будем всегда, а враждующих с нами Не станет, как Штази с Гестапо

Перечисление в первых двух строках — это точный список того, что может быть конфисковано репрессивным аппаратом. Устав можно изъять. Штаб можно закрыть. Вождя можно арестовать. Обряд можно запретить. Флаг можно сжечь. Это исторически наработанная техника, отточенная Гестапо, Штази, советской госбезопасностью, турецкими спецслужбами против PKK, испанскими сталинистами против CNT-FAI. Каждая из этих структур работала именно с такими маркерами — устав, штаб, вождь, обряд, флаг.

И песня перечисляет ровно эти маркеры — и о каждом говорит: этого у нас нет.

Третья и четвёртая строки переворачивают конструкцию. Отсутствие всех названных атрибутов оказывается не слабостью, а условием вечности. Потому что то, чего нет, невозможно отнять. Структура без штаба не может быть ликвидирована ликвидацией штаба. Движение без устава не может быть запрещено по уставу. Коллектив без вождя не обезглавливается арестом вождя. Отказ от атрибутов — это не беспомощность, это устойчивая к репрессии форма.

И здесь песня подключает историческое доказательство: «Не станет, как Штази с Гестапо». Это были одни из самых эффективных репрессивных аппаратов двадцатого века — с уставами, списками, картотеками, агентурой, технологиями. И обоих больше нет. Гестапо ликвидирован в 1945-м, Штази — в 1990-м. А коллективы, которые они пытались отследить и уничтожить, — диссиденты, подпольщики, художники, поэты, инакомыслящие, каждый без устава и штаба — пережили их. Не все физически: многие убиты. Но как форма — пережили. Репрессивные аппараты конечны; форма, которую они преследовали, — нет.

Это тот же тезис, который Кропоткин в 1902 году доказывал биологически (кооперация как природный факт); который мы только что разобрали в восьмой секции как асимметрию двух типов утопии (проектная срывается изнутри, горизонтальная только извне); который мы только что наблюдали в Пномпене (память о Sinn Sisamouth проступила через выжженный режим). Здесь, в трёх с половиной минутах трека двухтысячного двадцать первого года, тот же тезис формулируется в чистом виде, без академических подпорок, как наблюдение об устройстве истории. И формулируется на русском, в жанре, в стране, где живая русскоязычная анархистская традиция была обрезана сто лет назад.

И — главное событие, ради которого мы вообще говорим об этой песне в главе о горизонтальных утопиях.

Песня вышла 8 ноября 2021 года. Седьмого октября 2022 года, через триста тридцать три дня, Министерство юстиции Российской Федерации включило её автора в список лиц, выполняющих функции иностранного агента. Стандартная юридическая формула, та же, что применялась к десяткам журналистов, активистов, других артистов. Государство, в полном своём праве — институт, который по определению решает, что является «запрещённой организацией» на его территории, — формально применило к автору ту самую категорию, которую сам автор применил к себе в тексте триста тридцать три дня назад. Не опровергло. Не объявило преувеличением. Согласилось.

Это не «государство отомстило артисту за песню». Это структурно другое событие. Это перформативный акт, ратифицированный государственным актом. В философии языка такие случаи редки. Обычно перформативы либо работают сразу (судья сказал «признаю виновным» — обвиняемый стал осуждённым), либо не работают вовсе (если фразу произнесёт не судья, ничего не случится). А здесь — перформатив был произнесён частным лицом, не имевшим юридического статуса; стал реальностью для тысяч слушателей в момент произнесения; и через триста тридцать три дня был подтверждён государством, признавшим формулировку точной. Государство добавило к своей категории «запрещённая организация» новое содержание — то самое, которое песня в неё вложила.

И вот в каком смысле это важно для главы, которую вы читаете.

Когда мы говорили в этой главе о Кропоткине, Махно, испанских анархистах, Букчине, курдах Рожавы — мы говорили о людях, строивших альтернативные структуры. У них были территории, советы, заводы, коммуны, ассамблеи. Их можно было разгромить — потому что было что разгромить. Государства XX и XXI веков это делали с пугающей эффективностью. Парижская коммуна — два месяца. Гуляйполе — два с половиной года. Каталония — три года. Рожава — тринадцать лет.

Но «Организация», описанная в этой песне, — никакой структурой не является. У неё нет территории. Нет советов. Нет заводов. Нет коммун. Нет ассамблей. Нет ничего, что можно разгромить. Условие членства в ней — понимание; условие существования — узнавание; форма — отказ от всех атрибутов, по которым работают репрессивные системы. И тем не менее, она реальна — настолько, что государство сочло необходимым на неё реагировать.

Это новая форма горизонтальной самоорганизации, появляющаяся в условиях, когда строить структуры стало невозможно. После Парижской коммуны нужно было два метра баррикад на парижской улице. После Гуляйполя — миллион квадратных километров украинской степи. После Каталонии — рабочее ополчение в Барселоне. После Рожавы — коммуны в северо-восточной Сирии. После «Организации» — нужно только понимание. Сообщество узнавания, существующее между словом и юридической реальностью, без территории, без устава, без флага. Государство может его признать — но не может его упразднить, потому что упразднять, технически, нечего.

И в этом, на наш взгляд, ответ на одну из главных тем книги — о том, какой город удобен для жителя. Удобный город всё чаще оказывается не местом, а сообществом узнавания. Не территорией с границами, а семиотической общностью, в которую попадаешь по способности расслышать. В эпоху, когда прежние маркеры принадлежности — паспорт, территория, язык, кровь — перестали быть надёжными (паспорт изымают, территорию уступают, язык запрещают, кровь делят политические разломы по обоим берегам семей), такие сообщества — самая устойчивая из доступных форм. Не идеал, не утопия, не программа. Просто структура, в которой принадлежность определяется по пониманию. Эта структура, как показывает «Организация», тоже подпадает в реестры — но она остаётся существовать после того, как реестры закрываются, государства распадаются, а сами авторы реестров уходят в небытие. «Не станет, как Штази с Гестапо».

После Пномпеня и Москвы остался — третий пример. Не разгромленный, не запрещённый, а тихо обжитой ежедневной работой миллионов людей по всему миру, не задумывающихся, что они работают по той же формуле, что Кропоткин формулировал в 1902 году. Этому примеру — последняя секция нашей главы.

IX

«Лучшие архитектуры, требования и проекты возникают из самоорганизующихся команд». Принцип № 11 манифеста гибкой разработки программного обеспечения, 2001

Закончить эту главу хочется одной короткой параллелью, которая будет развёрнута в эпилоге, но которую полезно отметить здесь — пока в памяти ещё свежи имена Кропоткина, Махно, испанских анархистов и Букчина.

С 11 по 13 февраля 2001 года на горнолыжном курорте Сноубёрд в штате Юта собрались семнадцать программистов. Они представляли разные методологии разработки программного обеспечения, которые в 1990-х годах возникли как реакция на тяжеловесный «классический» подход, при котором продукт сначала полностью проектируется большим документом, потом разрабатывается строго по этому документу, и в конце предъявляется заказчику. Этот классический подход называется «водопадом» (waterfall), и он работает в технических сферах с предсказуемыми требованиями — в строительстве моста, в проектировании самолёта. Он плохо работает в программной разработке, где требования меняются по ходу работы и где конечный пользователь сам не знает заранее, что именно ему нужно.

В Сноубёрде эти семнадцать человек составили короткий документ из четырёх ценностей и двенадцати принципов. Документ называется «Манифест гибкой разработки программного обеспечения», в обиходе — Agile Manifesto. Я не буду здесь пересказывать его целиком; для главы важен только принцип номер одиннадцать. Он звучит так: «Лучшие архитектуры, требования и проекты возникают из самоорганизующихся команд».

Кто это написал? Не анархисты, не последователи Кропоткина, не читатели Букчина. Семнадцать практикующих программистов, чьи политические взгляды покрывали почти весь спектр — от либертарианцев до социал-демократов. Они не имели никакой идеологической программы. Они просто наблюдали за тем, как фактически устроены успешные программистские команды, и обобщили наблюдение. И обнаружили: лучшие архитектуры получаются у тех команд, которые сами решают, как им работать, без указаний сверху.

Это в точности тезис Кропоткина из 1902 года, перенесённый из этнографии в разработку программного обеспечения. Тот же эмпирический жанр — не предписание, а наблюдение за тем, как на самом деле устроена эффективная коллективная работа. Тот же вывод — кооперация и самоорганизация снизу превосходят централизованное управление сверху. Тот же отказ от иерархических структур в пользу горизонтальных.

В 2026 году Agile в той или иной форме используется большинством крупных IT-компаний мира. Не как идеология, не как программа социального переустройства, а как производственная практика. Никто из руководителей Google, Amazon, Microsoft, SAP, Oracle, Сбербанка, Яндекса не считает себя анархистом. Но методология, по которой работают их инженеры, эмпирически воспроизводит ту самую формулу, которую Кропоткин обосновал биологически и этнографически, Махно пытался реализовать в украинской степи, барселонские рабочие на Hispano-Suiza — в военной промышленности 1936 года, а курдские коммуны Рожавы — в политической организации северо-восточной Сирии.

И вот здесь — самая странная вещь, которой кончается эта глава. Капитализм XXI века, который как идеология полностью противостоит анархо-коммунизму Кропоткина, на уровне производственной практики незаметно реализовал многие из его наблюдений. Не потому, что вдруг полюбил анархизм. А потому, что в условиях рынка горизонтальные команды просто работают лучше. Это эмпирический факт, не зависящий от того, как его называют.

Что это значит для нашего разговора об удобном для жителя городе?

Это значит, что спор о горизонтальной самоорганизации идеологически проигран, а эмпирически — выигран. Идеологически — Махно, Каталония и Рожава раздавлены, и каждая попытка повторить их на политическом уровне будет раздавлена снова. Эмпирически — кропоткинский принцип работает каждый день в миллионах рабочих команд по всему миру, и без этого современная экономика просто остановилась бы.

И вопрос, который вытекает отсюда — настоящий вопрос третьей и седьмой глав нашей книги — звучит так. Можно ли применить то, что работает в гибкой команде из пяти-восьми программистов, к городу? К району? К больнице? К жилому дому? К школе?

Ответ на этот вопрос — да. Не везде, не на любом масштабе, не в любых условиях. Но в некоторых сферах — медицине, жилье, малом производстве — да, можно. И это уже делается. Сегодня. В разных странах. На уровне не миллионов, а сотен и тысяч человек в одной структуре. Без манифестов и без декретов. Просто потому, что так лучше живётся.

Об этом — седьмая глава.

Хронология главы 4

Краткое сведение дат, упомянутых в этой главе. Для читателя, которому полезно увидеть всё одним взглядом.

• 1842 — рождение Петра Кропоткина в Москве.
• 1848, февраль — Маркс и Энгельс, «Манифест коммунистической партии», Лондон, типография Гессе.
• 1862–1867 — экспедиции Кропоткина в Восточной Сибири и Маньчжурии.
• 1867 — выход первого тома «Капитала» Маркса.
• 1871, март–май — Парижская коммуна.
• 1872 — встреча Кропоткина с Юрской федерацией в Швейцарии. Бакунин, «Государственность и анархия» (упомянуто во 2-й главе).
• 1873 — публикация «Государственности и анархии».
• 1874, март — арест Кропоткина в Петербурге.
• 1876 — смерть Бакунина в Швейцарии. Побег Кропоткина из тюремного госпиталя в Петропавловской крепости.
• 1888 — Томас Гёксли, статья «The Struggle for Existence in Human Society» в The Nineteenth Century.
• 1888, 7 ноября (26 октября ст. ст.) — рождение Нестора Махно в Гуляйполе.
• 1890–1896 — Кропоткин публикует серию из восьми статей о взаимной помощи в The Nineteenth Century.
• 1901, май — 1902, апрель — Ленин в Мюнхене (Швабинг), редактирует «Искру».
• 1902, февраль — Ленин заканчивает «Что делать?».
• 1902, март — «Что делать?» выходит у Дитца в Штутгарте.
• 1902, октябрь — выход «Mutual Aid: A Factor of Evolution» Кропоткина у Heinemann в Лондоне.
• 1906 — Махно вступает в анархистский кружок в Гуляйполе.
• 1908 — арест Махно.
• 1910–1917 — Махно в Бутырской тюрьме в Москве; знакомство с Аршиновым.
• 1917, март — освобождение Махно по Февральской революции.
• 1917, лето–осень — Махно возглавляет советы и крестьянские союзы в Гуляйполе; передел земли.
• 1917, октябрь — Октябрьский переворот в Петрограде.
• 1918, июнь — встреча Махно с Кропоткиным в Москве.
• 1918, июль — встреча Махно с Лениным в Кремле.
• 1918–1921 — повстанческое движение Махно на юго-востоке Украины. Свободная территория.
• 1919, сентябрь — разгром белых под Перегоновкой, рейд Махно по тылам Деникина.
• 1919, август — 1919, октябрь — съезды Свободной территории в Александровске, Екатеринославе, Гуляйполе.
• 1920, ноябрь — удар Красной армии по повстанческой армии Махно.
• 1921, 8 февраля — смерть Кропоткина в Дмитрове.
• 1921, август — Махно с группой переходит румынскую границу. Начало эмиграции.
• 1921, 14 января — рождение Мюррея Букчина в Бронксе (Нью-Йорк).
• 1934, 25 июля — смерть Махно в парижской больнице для бедных.
• 1936, 17 июля — мятеж испанской армии в Марокко.
• 1936, 19 июля — рабочие Барселоны разгромили мятежников в городе.
• 1936, июль–октябрь — стихийная коллективизация в Каталонии и Леванте.
• 1936, 24 октября — декрет Хенералитат «О коллективизации и рабочем контроле».
• 1936, декабрь — Джордж Оруэлл прибывает в Барселону.
• 1937, 3–8 мая — «Майские дни» в Барселоне.
• 1937, июнь — убийство Андреса Нина советской резидентурой.
• 1937, август — роспуск Арагонского совета.
• 1938 — Оруэлл, Homage to Catalonia (Secker & Warburg, Лондон).
• 1939, март — падение Мадрида, конец Испанской республики.
• 1971 — Букчин, Post-Scarcity Anarchism.
• 1974 — Букчин, The Limits of the City.
• 1975, 17 апреля — красные кхмеры входят в Пномпень. Эвакуация города в течение суток.
• 1975–1976 — гибель Sinn Sisamouth, Ros Serey Sothea, Pen Ran и большинства музыкантов кхмерской рок-сцены 1960–70-х.
• 1976, 5 января — конституция Демократической Кампучии: флаг с золотым изображением Ангкор-Ват на красном полотнище.
• 1976, февраль–март — журнал Демократической Кампучии «Революционный флаг» публикует фотографии рытья ирригационных каналов под Сием Реапом.
• 1976 — гибель Sinn Sisamouth в трудовом лагере: точная дата не установлена, по конкурирующим свидетельствам — 18 мая или 18 июня 1976 года, провинция Кандал.
• 1976, июль — митинг возрождения CNT в парке Монжуик, Барселона.
• 1979, 7 января — вьетнамские войска входят в Пномпень. Конец режима Pol Pot.
• 1978 — основание Рабочей партии Курдистана (PKK), Оджалан.
• 1996 — лейбл Parallel World выпускает компакт-диск Cambodian Rocks — 22 трека без названий и без указания исполнителей. Начало восстановления памяти о кхмерской рок-сцене.
• 1999 — Оджалан похищен в Кении, помещён в тюрьму Имралы.
• 2001, 11–13 февраля — Манифест гибкой разработки программного обеспечения, Сноубёрд.
• 2005 — Оджалан, «Демократический конфедерализм».
• 2006 — смерть Букчина в Вермонте.
• 2012 — начало автономии Рожавы в условиях сирийской гражданской войны.
• 2014 — Социальный договор AANES; начало обороны Кобани от ИГИЛ.
• 2014 — выходит документальный фильм Don't Think I've Forgotten: Cambodia's Lost Rock and Roll (реж. John Pirozzi, соавтор-исследователь Linda Saphan).
• 2015, 26 января — освобождение Кобани от ИГИЛ.
• 2016, март — провозглашение Демократической федерации Северной Сирии.
• 2018 — турецкая операция «Оливковая ветвь», захват Африна.
• 2018 — переименование региона в AANES.
• 2019 — турецкая операция «Источник мира».
• 2021, 8 ноября — Оксимирон, клип и сингл «Организация».
• 2021, 12 ноября — микстейп miXXXtape III: Смутное время (Оксимирон), в который вошла «Организация».
• 2023, декабрь — новая конституция, переименование в DAANES.
• 2024, декабрь — падение режима Асада в Сирии.
• 2025, февраль — Абдулла Оджалан из тюрьмы Имралы выпускает публичное обращение, призвавшее PKK сложить оружие и распуститься; PKK объявляет одностороннее прекращение огня.
• 2026, 6 января — начало наступления переходного правительства Сирии на курдские районы.
• 2026, 18 января — четырнадцатипунктное соглашение о прекращении огня и интеграции.
• 2026, 30 января — финализация соглашения.
• 2026, май — момент, когда эта глава пишется. AANES в процессе интеграции в сирийское государство.